Нина Дашевская - Я не тормоз. Я не тормоз нины дашевской читать


Нина Дашевская - Я не тормоз читать онлайн

Нина Дашевская

Я не тормоз

— Игнат, ешь медленно! Жуй, Игнат! У тебя тридцать два зуба для этого!

— Двадать восемь, — говорю я. Правда двадцать восемь, я считал.

Я и сам себе говорю — ешь медленнее! Потому что съел и сидишь, а остальные ещё жуют.

Если один дома, то нормально, поел и пошёл. А если люди? Сидишь, а они едят, едят…

Тогда достаёшь телефон, потому что скучно же смотреть, как другие едят! Папа меня страшно ругает за телефон этот. Но он редко дома бывает.

А в школе я стараюсь есть один.

Но тут у маминой подруги Жени был день рожденья, и она нас с Лёвкой тоже взяла. И вот тут я говорил себе: ешь медленнее! Но не получалось меленно, вкусно ведь! А Женя эта мамина всё говорила — а, ты уже всё съел! Растущий организм! Я тебе ещё положу!

Я отбрыкивался, а она всё равно. А потом ещё торт!

В общем, я объелся, как никогда в жизни. Там один дядька за столом смешное рассказывал, а я даже смеяться не мог!

Никогда в жизни не буду столько есть. Люди в некоторых странах вон голодают, а я продукты перевожу…

* * *

Левой, правой. Самое лучшее на свете — ролики эти. На них у меня голова проветривается. Лечу, рассекаю… Воздух свистит, я чувствую его, воздух. Только не наушники, это не люблю: тогда я теряю окружающий мир, и страшно. И потом, отвлекает.

Наушники я люблю дома. Будто отгородился ото всех и сидишь один со своей музыкой.

А на улице не люблю уши затыкать. Я люблю город слышать. Я его люблю, город свой. На роликах очень круто по нему: левой, правой! Если бы только машин поменьше. Я читал, в Стокгольме так: машин мало, и все на велосипедах.

Но велосипед у нас негде хранить. И поднимать неудобно на девятый этаж. А самокат или ролики — пожалуйста.

Я решаю обычно так: если мне потом в метро, то лучше самокат. Если же можно без метро, то ролики проще. Быстрее. Но это если лестниц нет на пути. Вообще можно будет исследовать, что лучше. Самокат vs ролики. Когда-нибудь займусь. В школе можно, там часто времени полно. Если не забуду.

* * *

— К доске пойдёт Зайцев, — все вокруг тихонько хихикают. Ну и что, и что. Сколько уже можно, надоело.

Иду к доске, решаю задачу эту. Простая.

— Игнат, куда ты торопишься? На поезд опаздываешь?

— Я не тороплюсь, — пожимаю я плечом, — я как всегда…

В общем, пропустил я действие. Ну и что; ответ-то правильный. Я в голове уже потому что сосчитал и забыл записать. Руки у меня не успевают за головой.

— Ладно, — говорит она, — пять с минусом. Хотя вообще это ошибка.

— Ответ же правильный, — говорю.

— Решение тоже имеет значение. Мне нужно видеть, как ты мыслишь.

Ещё чего. Чтобы кто-то видел… Мои мысли — моё личное дело, нечего…

— Ой, Игнат, а почему тебя в журнале нет?

— Потому что я не Зайцев, а Волков, — говорю в стотысячный раз. Никогда не запомнят, я уже не поправляю. Иду на своё место и задеваю ведро; оттуда вываливается швабра и лупит меня по голове.

Опять.

Это мои грабли, швабра эта.

— Зайцев! Тебе самому не надоело в классе клоуном быть?!

— Я Волков, — говорю я.

Вот скажите, это такие похожие фамилии, да? Заяц и Волк — это совсем-совсем одинаковые звери. Да? Или мне не подходит фамилия Волков?!

* * *

Может, если бы я был брюнетом, меня не звали бы Зайцевым. А так — волосы жёлтые. Дурацкий цвет, как у Иванушки-дурачка. Жёлтые и торчат. Первый день голову помоешь — нормально; а на второй — уже будто сто лет не мыл. Я пробовал стричься коротко, вышел ужас. Будто один нос на лице торчит, причём на чужом каком-то лице. Лучше уж так, как есть: отросли и нормально вроде, лицо не очень видно. Но зайцы же белые! Или серые, русаки там. Разве бывают такие жёлтые?

Или у меня лицо травоядное, не хищное? Лицо как лицо. Ну, не хищное. Но причём тут зайцы!

Обидно, в конце концов. Никакой я им не Зайцев.

И ещё имя: Игнат. Нормальные люди родители вообще, нет?…

Ну, это папа назвал. В честь друга, который погиб. Папа, наверное, хотел, чтобы я был на того Игната похож. А я не похож. И что мне теперь?… Виноват я, да? Знаете, как меня бабушка зовёт? Ну, как думаете?…

Натик.

Ноу комментс.

Хотя, с другой стороны — хорошо, что папиного друга звали не Сигизмунд, например. И очень плохо, что он погиб. Он, конечно, был очень хороший. И его имя осталось бы при нём, а мне бы досталось Лёвкино.

А вот Лёва. Я же им говорил, что так нельзя: Лев Волков. Зоопарк какой-то! Но они разве послушают… Мама всю жизнь, оказывается, хотела, чтобы сын Лёвка, Лёвушка. И не виновата она, что папа Волков оказался.

— Есть же Лев Лосев, — сказал тогда папа. — И Волков же — это не Зайцев. Если бы Зайцев, тогда глупо: заяц и лев. А волк что; вполне самостоятельный зверь.

И он туда же. Его-то, кстати, никогда в жизни Зайцевым не называли, никто.

Ладно, хватит об этом, погнали дальше, а то опоздаю.

* * *

Хочу обогнать и не могу. Время останавливается. Я еду на этом эскалаторе сто лет. За это время у меня выросла борода. Я прямо чувствую, как она лезет. Потом седеет…

Уф, спрыгиваю с эскалатора. Обгоняю эту с телефоном, тычет туда ногтями самими разноцветными, фу… И встанет же слева, не обгонишь; кому талдычат каждый день — стойте справа, проходите слева! Наконец, соскакиваю, ставлю самокат… И вижу: переднее колесо всё ещё крутится.

Вечный двигатель. Оно крутится сто лет, с того момента, как я вскочил на эскалатор.

Я всё-таки успел, чудом. Сменку не переодел, проскочил так, куртку бросил на решётку в гардеробе, так можно, когда опаздываешь. Сижу на литературе. Вдох — выдох, наполняю лёгкие воздухом. Фуууу. Успел. Бух. Сижу. Влетел секунду до звонка; то есть за секунду, ух, пропускаю предлоги, ещё будто бегу.

А разогнался, не могу остановиться. Прямо чувствую, как у меня там всё внутри: сердце колотится, кровь к ушам почему-то, зачем она сейчас ушам?! Горят, как фонари.

— Достааали учееебники, — бесконечно тянет Марго, надо же так медленно говорить! И всё стало так медленно… Я бы уже всё сделал давно! А так… Бесконечные 45 минут.

Время застывает, как асфальт. Вообще не двигается.

И я начинаю дёргаться. И сам понимаю, что дёргаюсь, как дурак, как псих. 45 минут неподвижного сидения для меня — невыносимо.

— Не вертись! — говорят мне. Да я и не верчусь вроде. Ноги затекли только.

Ручка падает. Почему ни у кого не падает, а у меня всегда? Тынь-тынь, ребрами стучит по парте, как поезд по шпалам; щёлк — и я ловлю. Медленно падает потому что.

Рёбра у ручки. И у меня рёбра. Об них сердце колотится, тук, тук. Двигаются рёбра, когда дышу. Там лёгкие внутри мягкие, рёбра их берегут, но и не дают вдохнуть глубже, мне бы глубже ещё… Наполнить лёгкие, расправить, как дирижабль… Я бы тогда полетел под потолок. Смешно. Рёбра жёсткости. Рёбра, бра, бррр. Слово само такое, как ручка стучит.

libking.ru

Нина Дашевская - Я не тормоз

Первая, которую я закончил и сразу же начал читать второй раз. Папа её подсунул мне. Именно подсунул, это было шито белыми нитками: он сидел в нашей комнате, и читал, и не реагировал на внешние раздражители, то есть на нас с Лёвкой. А потом оставил у меня на столе. "Трудно быть богом". Я сразу понял, что он мне подсунул. Я так не люблю. Поэтому не трогал книгу, пока он не уехал. А потом – два раза подряд.

Дон Румата. Наверное, это самый-самый герой, который… Который.

"У вас будет оружие. Но вы не имеете права его использовать. Ни при каких обстоятельствах".

У тебя есть сила. И ты ничего, ничего не можешь сделать, ничего изменить…

Нет. Нет. Я бы не хотел быть Руматой. Как ему было плохо… Я бы… не то чтобы я так бы не смог. Если бы вопрос стоял так: какой у тебя любимый литературный герой? Я бы сказал: Румата! Но тут… Быть похожим, похожим… Ни на кого бы я не хотел. Ни на кого.

"Я бы хотел быть похожим на Игната Волкова. Я пока не знаю, кто это. Мне кажется, он, или я, каждую минуту разный. Но я не хотел бы повторять кого-то. Я хотел бы быть отдельным, отдельно стоящим. Я ненавижу, когда меня сравнивают с кем-то. Я не хочу быть лучше или хуже. Пока я не пойму, что во мне главное. Но хочется, чтобы было такое. Чтобы сразу понятно: я – это я, Игнат Волков. Скажем, я точно знаю, что я быстрый человек. И если я буду медленным, то это не я. Но этого мало – быть быстрым. Надо что-то ещё. Чтобы мне соответствовать самому себе.

Мне кажется, что я вижу какие-то размытые контуры. Как за стеклом в дождь. Иногда мне кажется, что этот человек похож на кого-то знакомого. Но не он. Мне бы хотелось, чтобы этот контур стал более чётким. Хочется навести резкость. И увидеть, что же это такое – я".

Чёрт знает, надо ли сдавать такое сочинение. Мне кажется, я там дальше ещё слишком много про себя написал, личного. Чего-то не по себе такое показывать кому-то. Да ещё оценивали чтобы.

На всякий случай написал и про Румату тоже.

Перечитал утром. Совсем с ума уже сошёл, с катушек съехал. Конечно, про Румату. А про Игната Волкова – бред, бред, только бы не увидел никто. Хотя совсем выбросить, сжечь – жалко.

* * *

Телефон. Домашний. Я не всегда даже трубку беру; мне обычно на мобильный звонят. А сюда – чаще всего – "Добрый день, зубная клиника "Мастодонт". Или "Интервент"". Или: "Наш опрос займёт не более пятнадцати минут", – они думают, человек может так легко выкинуть из жизни такую тучу времени на их вопросы? Так что обычно я игнорирую телефон. Но тут взял. И…

– Да, я вас слушаю, – сказал я.

– Будьте добры, Румату, – сказал мне приятный мужской голос.

Пол поехал у меня под ногами.

– К-кого?

– Дона Румату Эсторского, будьте добры.

Я положил трубку. Потом испугался, опять взял и стал орать туда:

– Да, подождите! – но там шли короткие гудки.

Что это было, а? Да шутка. Конечно. Но кто мог знать, что я пишу про Румату? Прямо сейчас? Кто, откуда?!.

Мироздание или кто там со мной разговаривает – что ты, чёрт возьми, имеешь в виду?!.

* * *

– А ещё, мам, знаешь, нам кто-то звонил непонятный.

– Кто? – без особого интереса спросила она, вытирая чашки. Зачем их вытирать? Это же просто вода, она потом сама высохнет.

– Не знаю. Спрашивали Румату, – осторожно говорю я. Не хватало ещё, чтобы она подумала, что я псих.

– А, – улыбается она, – надо же… Кто это был?

– Я не знаю…

– Надо было спросить. Это какой-то наш очень старый знакомый. Может, Серый… Или Каподастр.

– Кто???

Они что, все с ума посходили?!.

– Это наша походная компания, студенческая. Всех звали прозвищами почему-то… Каподастр – такая штука, на гитару надевается. Тональность менять. В общем, одного гитариста мы звали так – Каподастром. А папу все звали Руматой.

– Ой. Ой. Ого… А почему?

– Потому, – мама улыбнулась. Загадочно так. – Потому что он похож. И потом, работа такая – к разным народам ездить… И не влезать в их жизнь, наблюдать просто. Ты же читал Стругацких, знаешь, про что это?

Надо же. Мой папа – Румата. С ума сойти. Я, получается… Получается, я совсем про него ничего не знаю. В походы ходили… Каподастр какой-то. Ничего не рассказывали никогда, почему?..

Но всё же, всё же. Это совпадение, что именно сегодня позвонили. Когда я пишу и думаю об этом. Как это удивительно.

Борода

Чёрт. Чёрт, чёрт! Четверг же! У мамы спектакль. Значит, я должен был Лёвку забрать! А-а-а-а!

Мы летим с Костиком. То есть я лечу, а он пыхтит за мной.

– Не жди меня, – наконец кричит он. – Я тебя догоню!

Тыдым, тыдым, самокат скачет по трещинам, по жёлтым плиткам. Главное – бордюры, не пропустить, нельзя падать. Я сосредотачиваюсь только на покрытии дороги; поставить ногу на трещину, толкнуться, не упасть, скорее, скорее!

Влетаю в ворота садика. В группе темно. Что такое, где они? На всякий случай объезжаю здание, заглядываю на площадку. Пусто, конечно…

Бросаю самокат у входа, влетаю внутрь. Уборщица меланхолично трёт полы. В наушниках. Трёт не спеша, подтанцовывает. Молодая совсем, студентка.

– Ты чего здесь? – вдруг увидела меня. – Все ушли.

– Как ушли? Лёвка. Не… Лёвка должен остаться.

– Ну не зна-аю… Спроси там, – машет рукой неопределённо. – Но всех разобрали.

Разобрали. Как сосиски в магазине. Ей и дела до меня нет.

Прыжками на второй этаж, через две ступеньки. И сталкиваюсь с воспитательницей.

– Ой, Игнат! Забыли чего?

– Как же… А где Лёва?

– Подожди, ведь Лёву забрали уже… Давно. Ты… У тебя всё в порядке?

– …Кто забрал? – выдыхаю я. Пол теряет горизонтальность; я как-то сам теряюсь в системе координат, мир плющит. Это сон; так не бывает! И Лёвка. Так не бывает.

– Кажется… Игнат, я думала, он с тобой ушёл. Погоди, ты же сам приходил за ним!

Она что, совсем уже? Или это я с катушек слетел?!.

Мы спускаемся по лестнице, и я чуть не падаю со ступенек, они подворачиваются под ногами.

Внизу, у дверей, меня ждут самокат и Костя Зайцев. А я и забыл про него.

– Заяц, слушай. Я ведь всё это время с тобой был? Да? Не уходил никуда?

– Ты чего, – не понял Зайцев, – когда? После школы – да…

– Вы что, обкурились, что ли? – спрашивает воспитательница.

– Это вы обкурились, – кричу вдруг я, – я не забирал его!!! Где Лёвка?.. Извините…

Чёрт. Как это вообще может быть, как?!.

– Может, мама его ваша забрала, – говорит Зайцев.

– Мама в театре. И она бы позвонила, написала!

– Нет, мамы вашей не было, – говорит воспитательница. – Я думала, он с тобой!

Я открываю телефон. Пусто. Никаких звонков, только две рекламные эсэмэски.

Воспитательница белеет. Прямо я вижу, как белеет – сначала щёки, потом нос.

– С кем он ушёл? Когда? – спрашивает Зайцев.

– Вместе с Кирилловым они уходили… Прямо с площадки, с улицы. Большой толпой за Кирилловым пришли, родственники какие-то. И тут же Лёва уходил. Но я видела, он с тобой!

– А… Вы со мной говорили? – спросил я, уже совсем в порядке бреда.

– Нет, просто Лёва сказал: за мной пришли… Но я видела, как они уходили, правда, с Кирилловыми вместе, но Лёва бы не ушёл один!

– Может, он у Кирилловых этих, – предполагает Зайцев. – Адрес есть у вас? Телефон!

– Да, да, сейчас!

Она, конечно, перепугалась насмерть. Всё роняет из сумочки своей, вылетела косметическая коробочка, разбилась, как разноцветные мелки. Я смотрю и думаю: неужели всеми этими цветами она красит своё лицо?.. Индеец она, что ли…

Совсем уже; сейчас нельзя о другом, только о Лёвке! Тогда он найдется. Не может не найтись. Если я буду думать только о нём.

Телефон мамы Кириллова недоступен. Но есть адрес. И я понимаю, что надо лететь туда. Тут же мир обретает чёткие, понятные контуры: надо бежать!

…Мы с Зайцем на одном самокате. Это медленнее – вдвоём. И неудобнее. Он впереди, я толкаюсь и везу его, как Лёвку. Хорошо, что он лёгкий. Не могу же я бежать без него. Тем более он сейчас явно лучше меня соображает. И когда дорога под гору, мы летим быстрее от общего веса; и я понимаю – не успею затормозить, если что. Ну и ладно. Только бы не открытый люк или не собака наперерез.

Влетаем во двор. Бросаю самокат в подъезде; бегом на седьмой этаж – не до лифтов.

Звоню. Что я им скажу? Мальчика из садика смешно зовут – Кирилл Кириллов, это всё, что я знаю о них. Кирилл в квадрате.

– Кто там?

– Откройте, пожалуйста, – бормочу я. Не могу собрать в голове, что сказать!

– Какие-то наркоманы, – ворчат за дверью. Не открывают.

А я бы сам открыл? Таким вот незнакомым, довольно взрослым уже парням, с таким вот выражением лица, как у меня?

Костя спокойно звонит ещё раз.

– Что надо? – спрашивают за дверью.

– Извините, это брат Лёвы Волкова, из садика, – спокойно и ясно говорит Зайцев. – Мы Лёву потеряли. Вы вместе уходили, не помните ничего?

Дверь открывается. Выглядывает неопределённого возраста тётка.

– Из какого ещё садика?

– Кирилл Кириллов здесь живёт? – спрашиваю я. Неужели это его бабушка, вот ужас!

– А, Кирюша, – расцветает вдруг она, – это соседи наши, вот! – и показывает на дверь напротив. Уф, значит, не его бабушка… Хотя она уже не кажется такой ужасной.

– Извините, мы номер квартиры, значит, перепутали, – вежливо так говорит ей Зайцев и звонит в другую дверь.

Я перепутал, не он; я же первый добежал и звонил. Да, семьдесят один, а не семьдесят три.

profilib.net

Нина Дашевская - Я не тормоз

* * *

Раньше, пока Лёвки не было, меня мама в свой театр брала. Спектакли я не смотрел, просто болтался по коридорам. Не то что неинтересно мне было, спектакли эти… Просто я не мог столько сидеть. Я и сейчас не могу. Прямо невыносимо это для меня, такое сидение. У меня без движения ноги отваливаются и руки. Ну, сейчас научился немного. А в детстве совсем не мог.

В общем, когда я маленький был, мама меня всё же водила на детские спектакли. И я сначала сидел. Потом сползал на пол. Под стул. А потом на четвереньках выползал из зала.

И тётенька-билетёрша меня там ловила. И говорила: походи тут, Игнат, только тихонько. Померяй, сколько шагов этот коридор. И я мерил, мерил…

А потом приходила мама и забирала меня. И я ей рассказывал, про что был спектакль. Сколько я успел посмотреть. И она удивлялась – так мало общего было у моих рассказов с авторским замыслом.

– Мне кажется, у тебя в голове отдельный транслятор, – говорила она мне. – Там тебе что-то своё показывают, не как всем.

* * *

А! Я же не сказал. Мама – театральный художник. Ну, её имени на афишах никогда нет. Она, как говорит, на подхвате. Иногда помогает тому, кто как раз главный художник. Доделывает то, что кто-то не успевает. И всё время в театре. Монтаж, демонтаж. Часто ночью, когда один спектакль закончился, а наутро уже другая сцена готова должна быть.

Демон Таж. Я когда ей сказал, она очень смеялась, про демона этого. А ещё есть слово "додемонтаж". Когда демонтировали, демонтировали, да не выдемо… Да не выдодемонтировали.

Правда, иногда она говорит: как тебе этот звездочёт на занавесе? Мой.

И я вспоминаю, что видел его. На кухне. Когда она утром кашу варит, мешает в кастрюле, а вокруг листки бумажные валяются. И каша потом… Э… Ну, не в каше счастье, тем более овсянку никто и не любит особо. И можно же яичницу.

А потом – бац, звездочёт с листков этих – на занавесе. В огромном театре. Красиво.

* * *

А вообще я сейчас люблю в театр приходить. Не на спектакль, а с изнанки. Мне нравится, что можно зайти со служебного входа. И там все ходят: балетные в своих тёплых тапках или просто в шерстяных носках. Певцы в гриме.

Или не в гриме. Я про одного думал, что он вроде монтёра какого-то. Пока в новостях его не увидел по "Культуре". Мама всегда смотрит, когда про её театр показывают. Оказалось, не монтёр никакой, а знаменитость.

Ну и оркестровые там тоже ходят, за сценой. На вид – обычные люди, но я уже знаю, что они в каких футлярах носят. Длинный футляр, прямоугольный или, такой, морковкой, – скрипка или альт. У тромбона – длинный, с одной стороны круглый. Для раструба.

Виолончель ни с чем, конечно, не перепутаешь. А самый замысловатый футляр у валторны. Тоже не перепутаешь. Валторновый футляр похож на задачу геометрическую, когда в разных проекциях то круг, то квадрат, и непонятно, что это за штука такая вообще.

Я ходил и в оркестровую яму, смотрел, как они там чего. Но вообще я музыку не очень люблю. Интересно, конечно, но сидеть три часа слушать концерт я бы не стал, если только музыка, без действия на сцене. А спектакли бывают красивые. Правда, меня чаще всего всё равно выключает, и я думаю о своём. А потом опять включаюсь. Такой переменный ток в голове. И мой "отдельный транслятор" по-прежнему работает. Всегда выясняется, что я что-то видел, чего не было. А я думаю, это просто другие смотреть не умеют. Там же гораздо больше, чем то, что все видят.

В общем, я больше всего люблю за сценой. Просто смотришь, как кто туда идёт, как выходят… А ведь там они совсем другие. Чудно́ это.

И потом, всё же, когда ты смотришь спектакль… Тебя будто сажают и говорят: смотри! Слушай! Тебе же показывают!.. Я так не люблю.

А когда за сценой – ничего не должен. За кулисами я как-то целое отделение простоял. Забыл даже, что меня мама ждёт в другом месте и ищет по всему театру.

Но там тогда вот что было. Иногда оркестранты поднимаются из ямы и играют за сценой. Это вот они и были. Медные духовые. Мама сказала, медные духовые называют бандой. Я сначала подумал, это шутка. Но потом слышал, как помреж орал кому-то: банда где? Давно уже здесь должны быть!

Помреж, помощник режиссёра. Тоже смешное слово, слышится "помрёшь". "Где помреж?" – спрашивают. А я слышу: "Где помрёшь?" И думаю: ну и вопросы решают они в своём театре.

Так вот, тогда я за сценой простоял. Потому что была труба. Негромко так играла. Но красивая, как чёрт.

Там у них за сценой телевизор стоит, то есть не телевизор, а монитор. И по нему дирижёра показывают из ямы. Трудно это: они тут, за сценой, должны с оркестром в яме вместе сыграть. Для этого дирижёр им в мониторе палочкой машет, чтобы совпадало.

И там один такой есть, маленький трубач. Шутит всё время. Взрослый, просто ростом маленький, чёрный такой, на цыгана похож. И вот я сразу понял, что он главный. Первая труба. Я на него смотрел. Кажется, ничего ему не стоит на трубе играть. Будто просто наигрывает себе. Только подносит к губам мундштук – сразу музыка.

Я потом неделю ходил с этим звуком внутри, с голосом трубы. А спектакль забыл, как называется. Опера какая-то, может, "Кармен". А может, и нет. Чего-то там про любовь-кровь. Ну, как всегда.

Я сейчас редко с мамой в театр хожу. Должен же с Лёвкой кто-то быть, когда она в театре. Вот он вырастет скоро, будем вместе ходить. Я ему покажу этого, с трубой.

Макароны

Лёвка носится по квартире и орёт. Орёт в том смысле, что поёт. Песни его, например, такие:

– П’овода, п’овода, п’овода-а-а-а! Везде п’овода, да-а! Чё’ные п’овода-а!!!

Мне кажется, у меня из ушей уже лезут провода эти.

А мне надо его накормить. Такая вот незамысловатая задача. Я ничего не могу делать, ни о чём думать, у меня клубок проводов вместо мозга!

– Лёва! Перестань уже!

– П’овода-а-а!

Я хватаю его и трясу. Получается "п’овода-да-да-да".

На детей нельзя орать. И я знаю по себе: когда на меня орут, это бесполезно. Если орут, то я перехожу в режим ожидания – просто жду, пока перестанут. И потому сейчас я тихо, спокойно и сдержанно говорю ему:

– Если ты, мелкое бесполезное существо, ещё раз заорёшь свои "провода", то я тебя запру на балконе. А там холодно.

– Не буду п’о п’овода, – говорит Лёва.

– Честно?

– Честно-п’ечестно!

Я удивляюсь такой лёгкой победе. Не может быть. Но вдруг… Может, я такой и правда хороший воспитатель? Вообще я молодец, не орал вот. Правда, непонятно, что бы я делал, если бы Лёвка не сдался сразу. Не могу же я его в самом деле запереть на балконе. А вдруг он упадёт оттуда. Он же маленький.

Я ему достаю машину, большую – на ней можно сидеть, ездить, перебирая ногами, и гудеть кнопкой. Раньше она ещё пела какую-то песенку, но это сломалось. И хорошо: мне Лёвкиного пения хватает. Она завалена игрушками, эта машина, но я достаю её из-под завалов, как великан, – вот я какой добрый и сильный. Катайся, Лев!

…Он и правда катается по коридору, врезается в шкаф, едет обратно. И орёт:

– Гхозеткааа! Гхозетка, гхозеточка моя-а-а!!!

Розетка. Ладно, пусть так.

Я на кухне, надо накормить Лёву. Сам я и бутербродами обойдусь.

В холодильнике суп. Ага. Я достаю кастрюлю, пяткой закрываю дверцу холодильника, и тут в меня врезается Лёвка на своей машине дурацкой. Под колено прямо! Я складываюсь, как ножик.

– Гхозетка-а-а! – автоматически орёт Лёвка. А в машине что-то включается, и она начинает радостно завывать:

– Джингл беллз, джингл беллз!

Я говорю Лёве самые разные слова. Довольно громко говорю. Мне плевать, что он их потом будет повторять в своём садике. Всё равно он их когда-нибудь услышит. И что на детей нельзя орать… Значит, нельзя?!. А им всё можно, да?!.

Кажется, ему не слишком досталось кастрюлей этой. Ну, шишка, конечно… Его башка всё равно крепче моей коленки. Чего вот так орать?

Я будто выключаюсь и смотрю на ситуацию со стороны, будто всё медленно-медленно. Стоп-кадр.

Лёва. Вернее, Лёвин рот. Суп. Суп везде. В Лёвкиных волосах застряла варёная морковка. Бульон стекает на пол, ме-едленно так. Машина воет "Джингл беллз", тоже вся супом залита.

Я сажусь на пол. Колено не сгибается. Вытягиваю ногу. И начинаю хохотать как сумасшедший.

Лёвка замолкает и непонимающе смотрит на меня. А потом закатывается тоже. Мы сидим на полу и хохочем втроём вместе с машиной. Она выключается только тогда, когда я вытаскиваю из неё батарейки.

Потом я думаю, с чего начать. И начинаю с Лёвки – тащу его в ванну. Он даже не упирается: с морковкой в волосах не очень-то повозникаешь.

В общем, я супергерой: вымыл и Лёвку, и пол, и кастрюлю. Правда, часть супа залилась под холодильник. Но с этим я уже не знаю, что делать.

И Лёву по-прежнему надо накормить. Есть, конечно, каша… С утра осталась. Можно в микроволновке разогреть.

– Я не буду кашу, – твёрдо говорит Лёва. И для верности мотает головой, как собачка. И я его понимаю.

– А что ты будешь?

– Макароны! – уверенно заявляет он.

Ну… А почему нет? Что уж тут такого страшного; кастрюля вон чистая есть. Макароны тоже нашёл. На упаковке нарисовано: кипящая вода, засыпать макароны на девять минут; и вот они, прекрасные, на праздник к нам пришли, дымятся в тарелке.

– Лёвка! Мы с тобой будем готовить макароны!

И всё у меня прекрасно получилось, и нет тут ничего такого прям. Правда, когда макароны эти кидаешь в кипяток, от него страшный пар идёт. И брызгается ещё! Я немного обжёгся. Зато догадался, что их надо мешать ложкой, а то они почти прилипли ко дну кастрюли. А Лёвка пел:

profilib.net

Нина Дашевская - Я не тормоз

* * *

В школу меня папа привозит, а там я сам скачу с костылём по лестницам: вверх – легко, но и вниз научился. А наши мне иногда помогают рюкзак носить.

Мы стоим втроём, с Яшей и Костиком, и чего-то так это смешно. Я вишу на своём костыле – научился так ловко стоять и немного качаться на нём. Яшка рассказывает, и мы хохочем.

И вдруг мимо проходит Тонька. И лицо у неё какое-то такое… Нехорошее.

Убежала куда-то наверх.

Мы так и трепались, и я даже смеялся, по инерции как-то. А перед глазами – Тонька. Чего это с ней?

– Я сейчас, – сказал я и отвалился от них. Костику махнул рукой, что не надо мне помогать, сам.

Поскакал наверх тоже. На последнем этаже никого нет. Я, наверное, выдумал чего-то. Мало ли у кого какое лицо. Но я же Дине обещал. Присмотреть за ней.

На всякий случай попрыгал по коридору в дальний закуток. Там подоконник. И на нём – да, Тонька сидит. В окно смотрит.

– Тонь! Случилось чего?

Послала меня. Ух, как мужик прямо. Да, значит, случилось.

И опять в окно смотрит. Не плачет. А как-то даже хуже.

Я остановился в двух метрах. А потом шагнул костылём ближе.

– Ты не понял, что ли, Волков? Вали!

– Тонька! Ты совсем уже, что ли?!.

И она заплакала. Ну, так. Глаза помокрели. У Тоньки?!.

Завопил звонок.

Опоздали всё равно уже.

И я её обнял. Не понял, как так вышло. Взял и обнял. Как-то испугался за неё очень. И она… Обнялась. Ну, не отпихнула меня.

А потом отпихнула всё же, костыль отлетел.

– Уйди. Не понимаешь?!.

– Костыль подними мне, – попросил я. Тоже, кстати, способ. А чего она вообще? Человек без ноги, а она пихается.

Подняла, сунула в руки.

– Извини, – сказала. – Только не вздумай сказать кому. И не лезь больше – получишь.

– Тоня, – сказал я. – Я не лезу. Ты же не дура, понимаешь. Мне просто… Я не лезу. Но мне на тебя не наплевать, понимаешь? Понимаешь, нет?

– Правда не наплевать? – вдруг шёпотом спросила она.

– Правда, – сказал я.

– Тогда… Игнат. Не смей больше лезть. Терпеть не могу. Ведь по фейсу можно схлопотать. Просто… посиди со мной. Хреново мне.

– Я вижу, – сказал я.

Мы сидели на окне. Молча. Весь урок. А потом пошли на перемену, как обычно. И на физику. И никто меня не спросил, где я был, только Заяц моргнул: всё нормально? Я кивнул. И Тоньку тоже никто не спросил – ну, кому какое дело до неё?

Вечером пришла эсэмэска с незнакомого номера. "Спасибо". И всё. Так и не знаю, Тонька это или нет.

* * *

Маме предложили работу.

То есть настоящую работу. В другом театре. Сделать спектакль, детский. Но самой. Быть не на подхвате, а художником спектакля.

Она, оказывается, давно хотела. И давно рисовала. И у неё в компьютере есть папки. Такие, незаконченные. Декорации для сказок Андерсена, например. Или для "Трёх апельсинов" Прокофьева, это опера такая. Там у неё всё – и костюмы, и декорации, и занавес. Но так, наброски.

А тут предложили. Целиком сделать. Современную пьесу.

– Не знаю, не возьмусь, – сказала она.

Мы сидели ночью на кухне. Вдвоём. Папа опять уехал. И она показывала мне свои работы. А я и не знал, что она правда-правда так давно мечтает об этом – сделать самой.

– Почему нет?

– Не знаю, Игнат. Не потяну пока. Надо же сосредоточиться. Только на этом. А времени мало совсем. Ведь тот, другой художник отказался именно потому, что и времени в обрез, и денег нет… И выйдет как в сельском клубе. Не хочу так. И больше уже никуда не позовут. И я не могу. Ладно, вот вы вырастете, тогда и начну.

Я вдруг понял почему.

– Мам. Ты… Ты боишься, да?

– Боюсь, – сказала она. – Да, боюсь сделать плохо. И времени нет…

– Есть, – сказал я. – Ты не прячься за нас. Мы уже выросли, понимаешь? Давай. Ты хорошо сделаешь, я точно знаю. А то… А то потом не возьмёшься. Потом не будет. И будешь жалеть. И… Давай уже, делай! Что ты как тряпка, мам! Кто сделает, как не ты!

Она засмеялась.

– Дожила. Мотивируешь меня, значит?

– Да. А то будешь всю жизнь! На подхвате! В твоём возрасте, знаешь! Наполеон был императором Франции! А Шуберт! Шуберт вообще уже умер. А ты! Что ты думаешь, нам всё носы надо подтирать, да?

– Да. Ты прав, Игнат, дело не в вас. Просто я всю жизнь думала: я театральный художник. Мне бы шанс! Я бы! Такое им! И тут. Вот он, шанс. И мне страшно. Что на самом деле… я… обычная серая бездарность…

Это она думает, я ей сейчас буду доказывать обратное, да?

– Знаешь краткое пособие для начинающих?

– Какое?

– Начни, – сказал я. – Прямо сейчас. Давай.

* * *

Равноденствие. 22 марта. Мне исполнилось 14 лет.

Я иду сам, ногами. Пока с тросточкой, но иду. Один. Как давно не был один!

Иду, дышу.

Кончилась зима. Непростая моя зима. Тает всё, течёт. В луже валяется палка. Какая смешная: две ветки торчат, будто эфес шпаги. Был бы я с Лёвкой, поднял бы. А сейчас трудно наклоняться.

Подходит маршрутка. Но я не хочу, нет. Хочу сам.

Я прибавляю шагу. Чуть-чуть. Но всё же, всё же. Это моя самая первая скорость, сколько могу. Но я набираю ход.

Снег идёт. И солнце. Это такая удивительная редкость, чтобы и солнце, и снег.

И в голове включается. Опять. А всю зиму была тишина.

Равноденствие в снегу.И пишется на бегуСамо, без моего участья.Такой сомнительный вид счастья.К чёрту шутки,Мокрый снег лучше маршрутки.Успею, если прибавить шагу.Кто-то потерял шпагу,Маленький паж зимы.Сегодня вдруг "я" без "мы","Я" отдельное, "и" оборотное,Снежное, солнцеворотное,Столько света. Больно глазам.Свет сегодня замРадости, или для чего там живут.

Нужна ещё одна строчка.

Дышат и пишут.Поют?Жуют?Ждут.Берегут.

Не знаю. Я остановился, поэтому кончились слова. И я ведь знаю, что это плохо: рифма глагол-глагол. Но я не умею по-другому. Я не знаю.

И потом, это не стихи. Или?..

www.profilib.com

profilib.net

Нина Дашевская - Я не тормоз

* * *

Я лежал и смотрел в окно. Не хотелось ничего. Никаких планшетов, никаких книжек. Сначала я всё бегал в планшете, мне нравилось – игрушки всякие на скорость. А потом стух. Навалилось. Один дома, один дома. Вот такая будет теперь моя зима. Лежи, добегался.

В дверь позвонили. Я решил не открывать – рекламщики какие-то, кто ещё ходит по утрам. А потом позвонили ещё и ещё. Я попрыгал открывать. А там Шолпан. Вместо школы пришла.

Прогуляла. Вдруг. Ой.

Я и обрадовался, что она пришла. И расстроился. Как-то нацелился уже один пострадать, а тут… раз пришла, то надо суетиться, чайник ставить, там. Но она сказала:

– Лежи, ничего не надо, чего ты!

И я свалился обратно на свой диван. Она рядом села. И смотрит в окно, не на меня.

– Чего там у вас? – спрашиваю. Надо же как-то разговор завязать. Чего она молчит?

Но она не ответила. А потом сказала вот что.

– Это же не просто так, – сказала она. – Ты слишком быстро бежишь. Для чего-то тебе нужна эта остановка. Это не наказание, понимаешь? Остановка. Я, знаешь… Люблю в окно смотреть. Умею. Не все умеют. Тебе тоже хорошо бы научиться.

Меня и злило, что она меня чему-то учит. Терпеть этого не могу. И при этом нравилось смотреть, как она в окно смотрит. Всё же это удивительное качество в ней – может сидеть рядом и молчать.

Но потом я не выдержал.

– И чего, тебе не скучно так сидеть и молчать?

– Нет. Не скучно. Мне не бывает скучно. Ты тоже попробуй. Просто сидеть и смотреть в окно. Я тебя научу.

Я попробовал. Бред какой-то. Сидишь как дурак.

– Я сейчас сдохну! – сказал я и открыл планшет.

– Убери!

Вообще уже!

– Ты чего раскомандовалась?!.

Смотрит, улыбается. Молчит. Странная она всё же. Очень. Но планшет я убрал.

…Уходя, она опять сказала:

– Подумай, как использовать это время. Зачем оно тебе?

Вот зануда!

Не пойму прямо. С одной стороны, бесит. Что учит. С другой… Всё же это так необычно. Что она может просто смотреть в окно, и ей не скучно. И всё-таки она не дура. Это видно. Чего там, в голове у неё, о чём думает?

Я набрал в "Гугле": "Шолпан". Оказалось, это имя значит "утренняя звезда". Красиво.

А, и ещё. Забыл сказать. Она подарила мне фенечку. Плетённая из ниток фенечка, у нас в художке многие с такими ходят. Из ниток. Нитки разные, но все зелёные. Просто разные оттенки зелёного. Красиво, как море. Или как лес. Она взяла и повязала её мне на руку. Я ужасно смутился: это вообще значит что, нет? Когда тебе фенечку завязывают? Чёрт его знает, как у девчонок этих… Но как-то растерялся и ничего не сказал, затормозились все слова внутри.

* * *

– Ну как оно? – спросила мама.

– Нормально, – сказал я. А что ещё скажешь? Хотя вообще дела хуже некуда. Я на стенку готов лезть. Задыхаюсь без движения совсем. Ну, они меня выводят на улицу, конечно. Посидеть на качелях. Но это как прогулка в тюрьме.

– А у меня тебе подарок, – сказала она.

Чего это может быть? Книжка. Шоколадка. Свитер. Чего уж такого можно подарить неходячему человеку?

– Вот, – сказала она. – Не знаю, зачем купила. Но мне показалось… Показалось, ты такую хотел.

Чёрный чемоданчик. Большое что-то. Что?.. Почему-то сердце забилось. Кажется, я знаю, что там. Не может быть. Не верю. Откуда она знает?!.

– Ну открой же, – сказала она. Тоже волнуется.

Я отщёлкнул два замочка и открыл. Да.

Сияет. Не золотом – серебряная.

Я чуть не заревел. То есть не чуть, а заревел всё же. Как она узнала?!. Никогда же не говорил, никогда!

– Я же не умею, – сказал я.

– Я поговорила с Лёней, он придёт, позанимается с тобой. Если хочешь.

– Лёня?.. Это кто?

– Лёня, чёрненький такой трубач, у нас в театре работает. Здоровается всегда с тобой. Неужели не помнишь?

Это я-то не помню?!.

Только вот что. Чего это она взяла и решила за меня? А если я не хочу?! Взяла и купила сразу.

– А чего ты меня не спросила? Думаешь, мне с моей ногой всё равно делать нечего, да? Дорогая ведь, наверное. А вдруг я бы не захотел?

– Она не новая, Игнат. И потом, можно в магазин опять сдать.

Сдать???

– С ума сошла! Откуда ты только знала…

Конечно, сразу написал Костику: "Мне купили трубу!!!!!!!"

"Какую трубу?" – не понял он.

"Настоящую! Играть!"

"Во что?" – опять не понял он.

Всё-таки он ужасный тормоз, Заяц.

* * *

Я болтаюсь по квартире со своим костылём. Довольно, кстати, ловко выходит. Туда-сюда да по коридору. Самый длинный маршрут – метров десять. Да какие десять, меньше, конечно. Ых.

Ы-ы-ы! Как же мне тошно, просто ужас. Не могу здесь, не могу! Хочется разнести всю квартиру этой ногой дурацкой. Но шуметь нельзя, Лёвка спит. А то проснётся и начнёт меня доставать. Сегодня суббота, ему в сад не надо. Пусть спит. А мама куда-то ушла по делам каким-то. И я один, один!

Суббота, утро. Пустая Москва. А я! Сижу дома! Хожу дома! Тюрьма. Там хоть прогулки… Мама придёт, выведет меня. На качельках покачаюсь, как маленький…

Не могу больше. А что делать? Хочется выпрыгнуть. Из организма своего дурацкого.

Мне кажется, что там, внутри этого туловища, есть другой я, целый. И голова у того меня не болит, и я мчусь по набережной, по бесконечной набережной, набираю, набираю скорость, прорываю воздух, свистит в ушах.

Ложусь в коридоре. Прямо валюсь и всё, аккуратно укладываю ногу и лежу. Устал.

И тут ко мне приходит Лёвка. Я думал, он спит. А он – нет.

– Иг Нат, – говорит он.

– Чего тебе?

– Ничего. Я в туалет.

– Ну и иди.

Он перелезает через меня, как медвежонок. Я слышу, как он возится там, в туалете. Дёргает бумагу туалетную. Ага, разматывает. Ну и пусть. Наверное, полкилометра отмотал уже.

– К’утилка к’утится, к’утится, к’утится, – поёт Лёва. И так раз пятьсот. – К’утилка к’утится-а, ка-ак… Как земной ша-а-а-ар!

Ого. Ого. Вот тебе и Лёва. Глобально мыслит.

– Иг Нат!

– Чего тебе? Руки мыл?

– Нет! Нат! Нет! Нат! – О, это любимое, недавно появилось.

Я открываю глаза. И вдруг вижу, какой Лёвка огромный. Как марсианин. Марсианин, спустившийся на землю и принёсший людям туалетную бумагу.

– Иг! Нат! Чего ты валяешься так п’осто? Как б’евно. Как бесполезная вещь! Давай ты будешь мумией! Давай! Я тебя замотаю, и ты будешь! Му-ми-ей! Муми, муми, мумией!

И я ломаюсь. И мы с Лёвой, с лучшим в мире братом начинаем хохотать, как никогда, и я валю его на пол тоже, и мы обматываемся этой бумагой.

– Муми-мумия! – кричит Лёвка.

– Муми-мумия! – кричу я.

Бац! – треснул ногой своей костяной о телефонный столик, посыпались карточки и монеты.

– Золото! – кричит Лёвка. – Мумия нашла золото-о-о!

…Что бы я без него делал?

– Мам, ты не отдавай пока Лёвку в садик. Пусть он со мной. Ладно? Пока я дома.

– Я буду Иг Нату хлеб носить, – поддакивает Лёва, – ма-аслом мазать, а то кто ему намажет ещё? Не отдавай меня в садик!

– Господи, Лёва, – говорит мама, – я сейчас разревусь. Лёва!

Я, кажется, тоже сейчас разревусь. Лёва! Хочет за мной ухаживать!

– Дети, – вдруг говорит мама. – Если с нами что случится, вы ведь друг друга не бросите? А?

– Конечно, – говорю я, – мы пойдём по дворам; Лёвка будет петь, а я на руках ходить… О, мам, научи меня на руках? Подержишь за ноги?

– Ну вас, – говорит мама и смеётся.

А, кстати, не мешало бы на руках. Раз на ногах никак. Прямо сейчас начну учиться.

profilib.net


Смотрите также