Нина Дашевская - Я не тормоз. Я не тормоз нина дашевская


Нина Дашевская - Я не тормоз

От этого моя смелость увеличивается. Всё, меня послали, больше я ничего не теряю. И чёрт с ним, с рисованием этим.

– Я тебе кофе принёс, – говорю я.

– Чего? Ты кто вообще?

– Волшебник. Дубровский, слышала про такого?

И я свищу песенку, которую так любит папа: "Не плачь, Маша, я здесь…" Без слов, просто свищу. Она наверняка не знает такой. Про Дубровского.

Она улыбается. Вдруг. Хорошо так улыбается. И я вижу наконец не только пальто и волосы, но и лицо. А что, и довольно симпатичная, несмотря на распухший нос и глаза.

– Откуда ты взялся? – спрашивает она и берёт у меня кофе. Не пьёт, просто греет руки.

– Так, пролетал мимо, – говорю я.

Вдруг меня охватывает космическая робость. Вот так, на ровном месте; будто это не я сейчас тут свистел и был Дубровским. Прямо руки-ноги перестаю чувствовать.

Вдруг Маша поднимает голову:

– БГ знаешь. Откуда? Никто не знает…

– Папа любит "Аквариум", – объясняю я зачем-то…

Вот при чём тут папа-то, а?

Молчу. И Маша молчит. Слышно только, как голуби топают по жухлым листьям. Надо же, какой грохот: топ, топ! Как слоны.

– Ладно, я погнал. Мне пора, я космически опаздываю.

Я прыгаю на самокат и лечу опять по этим дурацким плиткам. И зачем-то ещё ору во всё горло:

– Не плачь, Маша, я здесь.

Не плачь, солнце взойдё-от!

…Дальше там "не прячь от Бога глаза, а то как он найдёт нас". Но это, про Бога, я уже не стал орать. Это уже слишком.

Влетел в метро.

Откуда я знаю, что она там смотрела на меня и смеялась?! Я прямо видел, как смеялась! Спиной, что ли?..

…А Рома в художке на меня налетел страшно. Что у них там очередь стоит желающих учиться, а мы занимаем бюджетные места и ещё опаздываем! Позволяем себе! Что он не будет мне отдельно ничего объяснять!

Рома вообще хороший, просто он самый молодой из учителей. Компьютерную графику преподаёт. И ему иногда кажется, что он нас слишком распускает. Тогда он пытается быть строгим… Это смешно даже. Но мне было не до смеха. Какой-то запал смелости кончился, я просто кивал и даже не оправдывался, как обычно.

Рома сел рядом, спросил вдруг:

– У тебя нормально всё?

– Да, Роман Игоревич, извините…

И он быстро и чётко объяснил мне, как с этой программой что делать. И я вдруг всё догнал. Полгода не доходило, а тут дошло!

По крайней мере, в этот раз мой колченогий жираф не улетел непонятно куда, а сохранился. Да, уродец. Но живой!

Потом, на перемене, Малашевич опять заливал что-то, как он ездил в испанский лагерь и что у него там с кем было. Мы раньше ржали над ним, но тут вдруг я понял, что он врёт от беспомощности. Хочется, чтобы его, мелкого, косоглазого, тоже считали крутым. А мне… Мне вдруг перестало хотеться. Чтобы меня крутым считали. Я… Я и так знаю. Девушке было плохо, и я её утешил. Что там Малашевич против меня! Ну, и я стал ему поддакивать. Делать большие глаза: "Ну, а она что? А ты? Ну ты даёшь!" Малашевич как-то расцвел и даже угостил меня своей пиццей напополам. И так вышло, что я поел нормально, хоть и без денег. И чай с лимоном, лимон у нас бесплатно и сахар, а пакетик чайный я у Малашевича взял. Как-то жалко его. Выдумывает, выдумывает… Они бы в обморок упали, если бы увидели, какую Машу я кофе угощал. Но я никогда в жизни им не расскажу. Лучше наврать чего-нибудь. А это… Не поймут.

А в конце урока Рома вдруг моего жирафа вывесил на большой экран. Я думал, сейчас все будут хихикать, а Рома – разбирать, где я и как облажался. А он говорит:

– Вот, обращаю ваше внимание. По этой работе какие будут мысли?

Все начали говорить, конечно, какой он кривоногий и как у него что не так гнётся; мне аж жалко стало жирафика моего. А Рома потом и говорит:

– Все ваши замечания имеют смысл. Но перекрываются одним-единственным аргументом. Жираф у Волкова (это ведь жираф, да?) вышел живой. Конкретный персонаж с характером и жизненным опытом. И всё остальное перестаёт иметь решающее значение. Наконец-то в вашей группе кто-то сделал что-то живое. Вот что бывает, Игнат, когда работаешь головой, а не руками!

…Надо же, абсолютно мимо он попал. Я сегодня вообще не думал, что делаю. Просто совершенно случайно вышел такой жираф, захотел и вышел. И даже сохранился, и Рома его себе на флешку записал.

Я смотрел на жирафа, а он вдруг подмигнул мне таким глазом… Как у молодого БГ – Бориса Гребенщикова, у папы такая фотография есть.

* * *

Я поехал к Дине. Один. С Зайцем, конечно, хорошо. Но тогда я хотел ему просто показать, какая она. А так – люблю один.

Показал ей своё сочинение. Зачем-то. Не про Румату, а другое.

– Хорошо, Игнат. Спасибо. И хорошо, что не сдал. Не хотела бы я такое оценивать.

Да, я понимаю. Мне теперь не нужна никакая оценка. Динино "спасибо" дорогого стоит.

Какая она стала маленькая, я каждый раз привыкаю заново.

– Вообще ты молодец, Игнат. Не киснешь.

– А чего мне киснуть?

– Возраст такой. Непростой. Всем непросто даётся, кто… головой пользуется. Тонька вон моя совсем сжухла.

– Да ничего, вроде не так уж она и…

– Она, конечно, виду не подаёт… Знаешь, она очень на меня похожа, я сама такая была: не подходи – убьёт! Между прочим, она мне сказала, что это ты ребят организовал ходить ко мне. Да?

– Да нет, Дина Моисеевна, вы что! Я просто спросил, кто хочет… Они все сами…

– Сами, да… Знаешь. Присмотри всё же за Тоней. Страшно мне за неё. Ладно, Игнат?

Я обещал, конечно. Хотя мне кажется, Тонька сама за кем хочешь присмотрит.

Братья Левины

Последний урок – история. Последние минуты. Я уже одной ногой на улице, то есть обеими ногами, прямо чувствую, как меня там самокат ждёт, бьёт копытом. Абрамов сегодня никого не спрашивал, никому не выносил мозг, просто рассказывал. И я с удивлением заметил: слушать его мне интересно. Не хочется даже голову чем-то ещё занимать, как обычно. Просто слушаю, и всё. А после звонка он вдруг и говорит:

– Ребята, если кто-то не очень торопится… Есть среди вас такие?

Нашёл дураков. Хотя я как раз не очень тороплюсь, но что ему нужно?

– А какое у вас к нам дело? – спросил Яша Левин, из близнецов. Вот так взял и спросил, в лоб.

– Да собственно… – Абрамов вдруг смутился, – никакого… У меня, братцы, день рожденья. Оставайтесь, кто хочет, чаю попьём. С пирогом.

У меня даже ручка из рук выпала. Тын-тын-тын по парте – и на пол. В тишине. Абрамов? Угощает? Нас?!.

– Ого, – сказал Миша, второй близнец.

В общем, мы остались. Близнецы, мы с Костиком, Тонька и ещё две девчонки. А Абрамов такой – тадам! – из-под стола достал пакет. Развернул его, зашуршал фольгой.

– Это что? – спросила Тонька.

– Шарлотка.

– Ух ты, корицей пахнет… Кто это вам пёк?

– Никто. Сам, – засмеялся Абрамов. – Не бойтесь, не отравлю. Вы же у меня любимый класс. Соображаете чуть-чуть.

Шарлотка и Абрамов. Чего только не бывает в жизни.

И очень вкусно; я три куска слопал, не удержался. И ещё оказалось, что Абрамов умеет улыбаться. И вообще он вполне нормальный человек.

Он мне шарлотку отрезал и положил на тарелку бумажную. И говорит:

– Ты, Игнат, обижен ещё на меня, нет? Это глупость была с моей стороны, извини.

Это за то, что он меня запер тогда в классе! Я уж и забыл. Как-то мы с ним сделали вид, что ничего не было. Что это нормально: вот он тогда вернулся, а меня нет, только окно открыто.

Извинился. Да ещё при всех.

Похоже, я ничего не понимаю в людях. Почему я его считал таким ужасным?

– Это вы извините. Я просто не могу в замкнутом пространстве, у меня вроде клаустрофобии, понимаете?

– Я же не знал, – сказал он. – Ты хоть помнишь, за что я тебя запер?

– Нет, – растерялся я. Правда же не помню. Что я мог такого?..

– Полный провал педагогического приёма… Антипедагогического даже, я бы сказал. Учту на будущее. Ну что, мир?

И он протянул руку. И я её пожал.

* * *

Мы так хорошо сидели, смеялись не помню над чем, помню только – живот даже болел.

А потом Костик вдруг как вскочит, как заорёт:

– А-а-а-а! Робототехника!

У него, оказывается, по вторникам робототехника эта, а он забыл.

– Через пятнадцать минут, – сказал он совершенно убитым голосом. А пилить далеко ему, я помню, полчаса, не меньше; и транспорт туда никакой не ходит…

– Бери мой самокат, – сказал я.

– Самокат?.. А как же ты?!.

– Завтра принеси только. Беги! Там под гору в основном. Успеешь!

И он умчался, даже спасибо не сказал – некогда.

…Мы вышли из школы с Мишей и Яшей Левиными. Яша, кстати, выкинул такую штуку – побрился наголо. И тут я наконец запомнил, что он Яша. А Миша как раз самый лохматый в классе остался.

– Ты, значит, безлошадный сегодня? – спросил Яша.

Я кивнул. Конечно, мне приятно, что я наконец Зайца чем-то выручил. Но ногам скучно как-то.

– А хочешь, пойдём с нами? – спросил Яша.

– Куда?

– В одно секретное место.

Мы купили на улице по хот-догу, потому что шарлотка шарлоткой, а есть хочется. И пошли.

profilib.net

Нина Дашевская - Я не тормоз

* * *

Когда лежишь дома, уроки делаются быстро. И когда щёлкаешь по интернету всякую ерунду и начинает болеть голова. И тут бы почитать, но Лёвка дёргает всё время, и голова уже всё равно болит.

И вдруг я нашёл смешное видео. Как сложить футболку за три секунды. Ну, ничего такого смешного нет. Но реально: чик, три секунды. И она сложена. Аккуратненько так. Фокус. Какой-то китаец показывает.

Я допрыгал до шкафа, вывалил оттуда ком футболок. Сначала не понял, а потом дошло: главное – схватить её, футболку, за две нужные точки. Геометрия в чистом виде. Одна точка на плече, а другая – примерно в районе селезёнки, если эту футболку надеть.

Что? Не знаете, где селезёнка? Поваляешься вот так с ногой и свободным доступом в интернет и сразу обретаешь кучу совершенно бесполезных знаний.

Но я отвлёкся. В общем, реально в три секунды – шлёп!

– Лёва, смотри!

Я складывал и складывал, а Лёва смотрел открыв рот, молча. Потом стал доставать мне из шкафа всё. Я сложил все футболки, свои и Лёвкины. А Лёвка умудрился их целой стопкой в шкаф затолкать, не разрушив моей красоты и архитектуры. Вернее, сначала разрушив; но мне-то что! Три секунды на штуку, и готово! Даже жалко, что все футболки и свитера так быстро закончились.

– Игнат. Что это? – спросила мама. То есть она Лёвкины вещи убирала и увидела архитектуру эту, у нас общий шкаф. А чего, нечего в мои вещи смотреть!

– Это я такому в интернете научился. Смотри!

Показал. Она восхитилась. Хотя вообще мне неприятно было, что она увидела эти мои сложенные вещи. Сейчас скажет: о, наконец-то! Ты бы ещё видео нашёл, как ботинки мыть!

– А в этом твоём интернете нет видео, как ботинки мыть?

У-у-у-у. Как можно быть такой предсказуемой, она же художник!

А потом ещё вечером и говорит:

– Может, испечь чего? К тебе же девушка придёт, да, Игнат?

Я чуть не вывалил все эти вещи из шкафа обратно. Ну я понимаю, абстрактные взрослые. Они – это понятно. Но моя мама! Она же не все! Почему она тоже так плоско мыслит?! Порядок навёл в комнате – значит, девушка придёт. Не понимают, что у человека могут быть гораздо более интересные вещи в жизни!

– Селезёнка, селезёнка, селе-селезё, лезё! – поёт Лёвка.

– Мам, знаешь, где у человека селезёнка?

Не знает. А ещё взрослый человек, художник!

* * *

А потом приехал папа. И купил машину. Я и не знал, что он умеет водить. И он стал меня возить в школу, и из школы, и в художку. То есть вообще везде, как шофёр. И сказал ещё, что, как гипс снимут, он меня научит водить. А я не знаю – хочу или нет. Машина – круто, конечно. Но мне так хочется ногами уже ходить, бегать!

На Новый год мне сняли гипс, но на ногу наступать как следует ещё было нельзя. И папа увёз нас в Финляндию на неделю. Мы там жили в маленьком домике на берегу озера. И вокруг – никого. Мама с Лёвкой ходили на лыжах (Лёвка неожиданно круто научился на лыжах, сразу поехал). А папа сидел дома и работал. А я тоже сидел и смотрел в окно, на это огромное озеро заледеневшее. И впервые в жизни мне никуда больше не хотелось – так бы сидел и сидел.

Ну, и труба, конечно. Труба – это вещь. Они втроём уходили, а я занимался. А то когда они дома – невыносимо, говорят. Надо потише научиться. А тихо на ней трудно как раз. Если сильно – то сразу какой-никакой, но звук. А подуешь тихо – не берётся, сплошное шипение.

Но вообще мне нравилось и без трубы. Такая совсем-совсем тишина. Сидишь, слушаешь её. Я, кажется, начал понимать, чему хотела научить меня Шолпан.

* * *

Он читает и смеётся. Что это?

Мой блокнот.

Мне хочется его ударить.

– Это что, твои стихи? – спрашивает он.

– Что ты смеёшься? – спрашиваю я в ответ. Очень тихо спрашиваю. Он меня знает тринадцать лет. Должен понимать, что это моя ярость. И нельзя шутить с этим.

– Ну вот это – хаски в консерватории… Извини, ты это всерьёз, что ли?

Я молчу.

– Я и не знал, что ты пишешь стихи, – говорит он примирительно.

– Я не пишу стихов, – отвечаю я. – Я стихов не люблю и не понимаю.

– А… это тогда что?

– Я не знаю, – и это совершенно честно. Я правда не знаю.

– Но это же твоё?

– Да, – отвечаю я. Потом забираю у него блокнот. Он держит крепко, но я прямо выдираю из рук, и он сдаётся. Я прав. Это моё.

– Извини, – вдруг говорит он виновато.

И вдруг, в эту секунду, я перестаю чувствовать злость.

– Я никогда не писал стихов, – говорит он вдруг очень серьёзно, – не умел. А хотел. И вдруг ты… Завидую даже. Извини, я не знал, что это тайна.

– Это не тайна, – говорю я.

И зачем-то добавляю почти шёпотом:

– И это не стихи.

Не так-то холодно

Минус двадцать.

– Ты с ума сошёл! – говорит мама. – Нашёл время! Заморозишь детей!

Это она не мне говорит, а папе. А он отвечает:

– Минус двадцать – это ерунда. Оправдание.

Я же говорю, он полярник. Полярник-любитель. Тащит нас гулять. То есть Лёвка сам пойдёт, а меня реально придётся тащить ведь. Но он решил. Спорить бесполезно.

Я, кстати, рад. Три дня дома – невыносимо.

Заварил чай в термосе. Крепкий, с сахаром. Ногу мне одеялом замотали, обувь пока нельзя надеть.

– Подождите, я с вами, – говорит мама и, вздыхая, натягивает лыжные штаны.

Мы спускаемся в лифте, и папа на плече несёт меня вниз по ступенькам, чтобы быстрее. И вдруг мы видим их – дворников.

Они сидят в нашем подъезде под лестницей. У батареи. Молча сидят. Как замёрзшие большие птицы. Без крыльев. Совершенно закоченевшие. Они греются тут, в холодном подъезде.

И мне как-то жутко от того, что они молчат. Будто нет сил на разговоры. Люди из южных стран, как же им тут холодно!

Папа аккуратно ставит меня на пол, на здоровую ногу.

– Здравствуйте, – говорит он этим людям. Двое поднимают головы, кивают. Остальные так и сидят.

– Ассалому алейкум, – говорит папа. И добавляет несколько слов на незнакомом языке.

Головы поднимают все, заулыбались. Ой, молодые совсем; а я думал – старики…

Папа достаёт из рюкзака термос.

– Оставите пустой здесь, – говорит он по-русски.

– Спасибо, – отвечает самый маленький, бородатый. – Какой квартира? Принесём.

Папа отвечает им. Они наливают чай в крышку, идёт пар. Передают друг другу, пока не пьют, просто смотрят на пар, улыбаются. Заговорили тихонько, отмерли.

Мы молча выходим на улицу. Мы идём гулять. Да, я с костылём, но это пройдёт. И я буду ходить где захочу. А они?..

– Может, новый чай надо нам сделать? – спрашивает мама.

– Ладно, – говорит папа, – зайдём в этот ваш с Лёвкой "Макдональдс".

Лёвка подпрыгивает чуть не на высоту своего роста.

– Это какой язык был? – спрашиваю я папу.

– Узбекский, – отвечает он.

– Откуда ты знаешь его?.. И как ты понял, что они узбеки?

– Обижаешь, сын. Антрополог я или кто? Языка я не знаю, конечно, но в пределах пары слов могу что-нибудь сообразить.

И не так-то и холодно – эти минус двадцать. Когда ты не голодный и дома тепло.

profilib.net

Нина Дашевская - Я не тормоз

* * *

Включаю воду. Холодная. У-у-у, неужели отключили? Кручу кран – ещё холоднее. Это я перепутал, наверное, опять. У нас неправильный кран на кухне. Синим горячая вода обозначена, красным – холодная. Или… Или это в ванной, а здесь нормально. Я никак не могу запомнить и всегда кручу эти краны, кручу! Казалось бы, да, ерунда, чего тут запоминать? Но вот у нас в классе есть близнецы, Яша и Миша Левины. И у Миши родинки на щеке. Или у Яши. Вот, тоже. Казалось бы – так легко их различать, родинки же! И никак, третий год они у нас, третий год все путаются.

О-о-о-о, какой кипяток пошёл! Я кручу кран обратно. А вода всё горячая. Надо подождать; я жду. Всё равно горячая! Руку сунуть невозможно! Ещё кручу. Хорошо, что не отключили. Но чего она такая горячая?!. Холодная. Резко. Вот что это? Это всегда так! Чуть-чуть кручу. Нет, холодная. Ещё чуть-чуть… Ничего. А-а-а, горячая опять!

В общем, настроил воду к середине посуды. Вернее, ко второй трети.

Странное существо человек. То ему жарко, то холодно. Деликатное, дрожащее. Ведь как точно температуру нужно выстроить, чтобы ему было хорошо! На Меркурии он не смог бы, на Марсе тоже. Да нигде. На Земле ничего ещё – и то. Плюс-минус двадцать градусов – и катастрофа. Каких-то жалких двадцать градусов! А во Вселенной знаете, какие перепады температур?!. Хорошо, хоть человек этот несчастный одеваться умеет. А если голый? Вообще тогда караул.

То ли дело всякие звери. Или вот деревья. Стоят себе, не жужжат. На Меркурии, кстати, минус сто восемьдесят ночью. А днём… Днём я забыл.

Смотрю в "Гугле", в телефоне. Ничего так себе, там сутки длятся наших два месяца. А год – 88 дней. Выходит, в году меньше двух суток. Я и раньше знал, но забыл. Странная планета.

…И тут пришла мама. И выключила воду.

– Ты что?!. Я же посуду мою!

– Вижу, как ты моешь.

– Мне срочно надо было одну вещь посмотреть; а так я мою!

– Ну чего ты кричишь? Тебе трудно опять воду включить, что ли? Мокрыми руками в телефон лезешь…

– Я знаешь сколько её настраивал! Воду! Она то горячая, то холодная всегда!

Мама берёт и включает воду. И она у неё сразу нормальная.

– Как это?

– Опыт, – говорит она, – сын ошибок трудных. Просто ты торопишься и крутишь зря.

И ничего не зря.

А температура на Меркурии 400 градусов днём. Вообще. Горячее, чем в духовке!

Шолпан

– Куда ты всё время несёшься?

Как это вот она может так медленно ходить?

– Мы же никуда не опаздываем, – говорит Шолпан. Медленно, как будто поёт. И время будто останавливается. Я смотрю на неё и произношу про себя имя: Шолпан. И думаю, что это очень красиво. Не сама Шолпан, а имя.

– Хочется скорее приехать, – объясняю я, хотя такому тормозу, как она, это не понять.

– Зачем?

– Не тратить время… На дорогу, лишнее время.

– Оно не лишнее, – говорит Шолпан. – Смотри!

И я смотрю. И вдруг вижу осень. Будто опять стоп-кадр. Стоп-кадр из жизни; я стараюсь запомнить всё, до маленького листочка, который завис в воздухе. Липовый. Возле школы растут липы. И каштаны. И клён; так медленно крутится кленовый вертолётик, я вижу, как в замедленной съёмке. Какая осень. Сколько цвета. И как будто дым. И пахнет дымом. И цвет жёлтый, и красный, и зелёный. Но не как светофор, а другое; сто разных красных и тысяча пятьсот жёлтых. И синий, синий надо всем и сквозь всё.

И тут. Вдруг. Во мне вспыхивает имя. Серафима Семафорова.

…Я опомнился в школе, в раздевалке. Я уже выходил из неё, а Шолпан только заходила.

И я вспомнил, что уже видел её сегодня. Вот, она только заходит! А я!

Она смотрит на мои ноги. Улыбается. Я тоже смотрю. И вижу, что у меня один ботинок школьный, а второй – вообще не ботинок, а кроссовка уличная.

В общем, я полчаса искал свой ботинок и вторую кроссовку в этой толкотне. И когда зашел в класс, Шолпан уже там сидела и улыбалась. Вот, думаю, сейчас скажет: ну что, выиграл своё время?

Но она не сказала. И вообще улыбалась не из-за меня, а просто в окно.

И я забыл про неё; я только помнил, как медленно падал липовый лист и завис в воздухе кленовый вертолётик. И имя: Серафима Семафорова. Что это, откуда оно берётся… Имя из двадцатых годов, что ли. Прошлого века.

Если бы я был писатель, я бы написал книгу про Серафиму Семафорову. Но в книге должен быть сюжет, одного имени маловато. А у меня в голове, кроме имени, ничего нет.

* * *

Я начал осваивать скейт. Хорошая штука, доска на колёсиках. Пока не так хорошо научился, как на роликах. Теряю скорость и манёвры не освоил ещё. Но учусь.

Мы шли с Зайцевым. Тренируюсь со скейтом. Предложил ему, но он не хочет. Стесняется, что не умеет. Надо будет когда-нибудь его поучить. А то что он так, всё пешком и пешком!

Я старался притормаживать, но всё равно постоянно оказывался впереди. Мы шли и молчали. Чего говорить-то?

– Хобот, – сказал я, вдруг почему-то вслух. Обычно же про себя.

– Чего – хобот? Где?

– А вот, – я показал на синий "опель", – видишь номер? Буквы.

Буквы были такие: ООТ.

– Это игра такая, – стал объяснять я, – видишь номер, и нужно придумать слово. Чтобы буквы в этом же порядке шли.

– А, робот. Или топот, – надо же, как Заяц сразу понял!

– И чем короче слово, тем лучше. И чем ближе буквы друг к другу. В идеале – подряд. Вон, смотри: КВН.

– Квакун какой-то у меня получается.

– Квант, – сказал я.

– А у меня ещё… Ещё… ликование.

Ого!

– Круто, Зайцев! Красиво.

– Хорошая игра, я не знал раньше.

– Конечно, никто не знает… Это моя.

– Ты сам? Придумал?

– Ну да. Знаешь, Лёвка маленький был когда, мы с ним ходили гулять, с коляской. И нужно было так ме-е-едленно идти, и это так скучно было. И я придумал такую игру. А потом мы с мамой все машины уже выучили, которые по дороге были, от дома до парка. Одни и те же ведь стоят всё время.

– Неужели на любой номер можно придумать?

– Думаю, да. Кроме… Знаешь, там фургон стоял такой древний, у него номер ещё старый, советский. ШММ. И вот этот ШММ меня мучал пару лет. Никак!

– И что, так и не придумал?

– Нет… Если бы ШМН – то шимпанзе было бы. Или шаман. Шарманка там. А так… Ну, какой-то бред вроде шумоизмерения. Но таких же слов нету вроде. Так и не придумал.

* * *

…И тут мне позвонила бабушка. Я ответил:

– Привет, ба!

– Натик? – спросила бабушка громогласно. – Как вы там, живы?

Зайцев хрюкнул. Слышал. О нет, нет! Я кивал бабушке, а сам думал: Заяц, ты же не станешь, ты же никому!!! Потом не выдержал и нажал отбой, вроде как связь прервалась.

И молчу. И Заяц молчит, улыбается себе.

– Чего вот ты ржёшь!

– Ничего. Да ты не бойся, я никому. Меня тоже, знаешь…

– Что – тоже?

– Ещё похуже. Угадаешь, нет?

Я пожал плечами: куда уж хуже.

– Котик! На весь двор, представляешь: Котик, ты не замёрз? Это не в детстве, это вот сейчас!

Да-а-а. Наши бабушки – сила, конечно. Сила любви. Сейчас провожу этого Котика Зайцева и перезвоню ей.

* * *

Раскопали, расковыряли мой асфальт, и где мне теперь ехать?!. Обходить с самокатом по деревянным мосткам так неудобно, толкаться в толпе. И я еду другим путём. Он дольше, но зато!

Слежу за бордюрами и трещинами – дорога вроде хорошая, но незнакомая. Лечу. Ура! Асфальт отличный, скорость моя сравнима со скоростью самолёта на взлётной полосе. Кажется, ничего не стоит толкнуться посильнее и полететь; только бы скорость ещё набрать.

И тут я вижу дом.

Их пять домов, одинаковых, типовых. У нас в районе полно таких. Но один из них выкрашен в какой-то необыкновенный цвет. Вроде бы фисташковый, но немного светлее.

Вот дом необычного цвета,Живёт в нём Синявина Света.

Фу, какая гадость вышла. При чём тут Света? Она… Ну, неумная просто. Ничего больше про неё не буду говорить, я же не злой.

Синявина Света,Артистка балета…

Бред какой-то. Света и балет – это примерно как я и культуризм.

И тут я даже остановился. От какого-то холода. Я вдруг понял, что слова уводят меня не туда. Рифма. Она не всегда права, а иногда – просто врёт, как со Светой этой.

Мне хочется вычеркнуть эти строчки из головы, выкинуть, они путаются, мешают мне, как нелепое граффити на стене этого дома.

Вот дом необычного цвета,Живет в нём Синявина Света,Артистка балета,Невеста поэта…

Меня сейчас стошнит. Вывернет по-настоящему. Есенин нашёлся. Придурок. Бездарность. А я-то думал, со мной… что-то такое разговаривает. Ну, не небо. А какой-то другой мир. А он подсунул мне огрызок от яблока под колесо. Чуть не загремел я из-за него.

…Но цвет дома всё равно фантастический. Он же не виноват, что у меня такое в башке.

profilib.net

Нина Дашевская - Я не тормоз

– Сейчас, у меня аптечка есть, – сказал велосипедист. И правда, под седлом у него сумка, там и бинт нашёлся, и такая шипучая штука, перекись водорода. Про которую мне мама говорила, а я забыл.

– ДЦП? – спросил велосипедист.

– Похоже, – кивнула женщина. – Парень вот его сбил…

– Я?!.

Меня захлестнуло обидой, так сильно! Что даже объяснять ничего не стал. Пускай сами разбираются. Сижу, надеваю ролики. Пусть сами! Уеду, и всё!

– Это не он с-сбил, – объяснил им наш пострадавший. Оказывается, он может говорить нормально, почти всё понятно. – Он к-как раз поднимать стал. С-спасибо. Всё, я с-сам.

Он постоял ещё, а потом поковылял себе. Я даже не ожидал, что он так быстро может ходить, подворачивая ногу.

Велосипедист уехал на своём велосипеде. Тётка ещё хотела чего-то, но он её отправил: всё нормально, не нужно. Сам.

Могла бы извиниться вообще.

Я всё же защёлкнул свои ролики и поехал домой. Как-то не катается больше. Во-первых, руки хочется вымыть. Во-вторых… Как-то стало мне неловко… что я могу вот так гонять, быстро. А он не может. И никогда не сможет.

Локоть больно. А губа, кстати, нормально уже.

…Наверное, некому за ним особо ухаживать, вот и выглядит он так. И запах… А ведь он нормальный, совсем нормальный человек внутри – пошутил же, что лежит как жук… И спасибо сказал.

А если бы я не остановился? Первым. Остановились бы те двое или подумали бы: фу, пьяный?..

Наверное, я ему помог всё же. А? Не знаю. Но вроде бы всё правильно.

Просто не хочу кататься больше. А так – всё правильно.

Просто мир устроен неправильно. Что кто-то не может вот так кататься. Как я.

* * *

Они идут и пьют кофе из бумажного стакана. Мне всегда тоже хотелось. В этом есть что-то дико взрослое – так, на бегу, пить кофе. Мне казалось почему-то, что это страшно вкусно.

Вернее, мы ходили как-то гулять с папой. И он сказал: подождите, я сейчас. И притащил Лёвке сок, а нам с мамой кофе в таком стаканчике. И было вкусно просто ужас как.

Но самому мне страшно как-то было покупать. Я не умею. В нашей столовой – легко, и в художке тоже. В обычном магазине продукты тоже просто покупать. А это… Это другое почему-то.

Зайти в кафе и сказать: кофе с собой. Чего такого-то. Но, во-первых, на эти деньги в школе можно нормально поесть. Во-вторых… не знаю. Чего-то страшно.

А потом я решил, что надо бороться со своими комплексами. И что если чего-то очень хочется, то…

И тут как раз на пути из школы открылась булочная, и там написано: кофе с собой. Какие-то магические слова.

В общем, я твёрдо решил: сегодня попробую. Потому что у меня "пять / пять" за сочинение, попробуйте-ка сами! Это первый раз за год у меня такое. Так что я заслужил, и вообще. И вообще, разве я недостаточно взрослый? В общем, да. Пошёл и купил, и нормально.

Такой… Горячий.

И дальше что?

Оказалось, кофе с самокатом несовместим. То есть куда его девать, стакан? Как только я взял самокат, сразу рук не осталось. Я, конечно, умею одной рукой рулить. Но страшно неудобно почему-то. Глупо. Вот же идиотское положение. То есть если остановиться и пить… То зачем тогда с собой? Я ненавижу, если что тормозит движение.

…Я вспомнил, что это похоже на мороженое. Мне тоже всегда его хочется, но самое лучшее – это момент покупки. Секунда. Ну и когда первый раз откусываешь. (Не кусай, говорила мама, простудишься! И никогда я не простужался, враньё это всё.) В общем, откусишь. Вкусно. А потом это мороженое начинает страшно мешать. Капает на джинсы (всегда!). И руки липкие. И самокат некуда опять же… И уже жалеешь, что купил.

Тут тоже так вышло. Вкусным был только первый глоток. А потом стало страшно неудобно.

Я опять попытался одной рукой рулить – странно, я же вообще умею, по телефону спокойно на самокате говорю. Но со стаканом чуть не навернулся. Пролил на кеды, но это ладно, на них чего только не проливали. Надо сегодня стирать. Или завтра.

В общем, я его доглотал и обрадовался, что всё кончилось. Ура. А мусорки нет. Мимо мусорки я ничего не бросаю. Из принципа.

У-у-у, замучился с этим стаканом дурацким! Хотя… всё же в этом что-то было. Что я был такой, со стаканом. Взрослый, как будто уже студент. И вкусно, всё равно вкусно. Сахара много.

И самое главное – целый месяц потом не хотелось. Потому что всё думал, что кеды надо сначала постирать.

* * *

Я еду в метро и мну этот стакан в руке. Бумажный. На нём можно писать ведь. Я в последнем вагоне, в тамбуре, там можно ловко самокат пристроить и не толкаться.

Как смешно математичка сказала сегодня: достаньте ваши знания из небытия! Из небытия.

Достаю из кармана икеевский карандаш.

Стихи на бумажном стакане.Слова в мировом океане,В мусор наверняка."Динамо" против "Спартака",Бытие против небытия.Слова наверняка сгорят.Для этого естьМусоросжигающий комбинат.Почти не быть лучше, чем Не быть совсем.Слова отправляются в путь.Хочется рифму "не забудь".Не забудь не забыть.Я в метро. Пора выходить.

* * *

Марго говорит:

– Сочинение. Это методкабинет, я не хотела.

– Почему не хотели? – спрашиваю.

– Тему такую не хотела, – говорит она. – Это не я выбираю. Но, братцы, ничего не поделаешь. Тема такая: "Человек, на которого я хотел бы быть похожим".

– А чего, нормальная тема, понятная, – говорит Тонька.

– Конечно понятная. Дорогие мои, я прекрасно знаю, что мой класс в состоянии отлично написать такое сочинение одной головой, совершенно не пропуская его через себя. Я имею в виду, каждый своей головой, Ященко. Но попробуйте всё же написать всерьёз. Подумать. Не для галочки.

– Когда думать-то? – спрашивает Тонька. Да, она страшно занятая у нас, музыкалка плюс спорт, не знаю, как она всё это тащит.

– Это должен быть литературный герой? – спрашивает Зайцев.

– Конечно, если вы выберете своим нравственным ориентиром литературного героя, мне будет приятно. Как учителю литературы. Но по-человечески интересно, если вы напишете то, что действительно думаете. Хорошо, Игнат? Это… Это моя личная просьба.

А чего сразу Игнат?!.

Кстати, я заметил: она перестала меня звать Зайцевым, когда Костик появился. Но, чтобы не перепутать, всё же предпочитает по имени.

* * *

…Я хотел бы быть похожим… Похожим быть… Не знаю. Чего им нужно? Ну кто? Дубровский? "Не плачь, Маша, я здесь…" Да нет, другое; нужен не Гребенщиков, а Пушкин.

"Я бы хотел быть похожим на Владимира Дубровского". Ага. И разгромить нафиг всю школу, если нас кто обидит. Ну, это я так. Я понимаю, конечно. Но на самом деле: хотел бы я? Благородный разбойник, Робин Гуд… Нет, нет, конечно. Чтобы с ножом или пистолетом к живому человеку…

И потом вот – его крестьяне. Дубровского. Они что? Он их бросил, выходит? С ними-то что стало?

Нет. Если совсем честно, это не мой герой. Я бы на его месте… Нет, мне там больше всего нравится история с медведем, когда он Дефорж. И вот это: "Маша, вы свободны". А всё остальное…

Марго просила честно. Кажется, лично просила. Именно меня.

Я перебрал таким образом всю школьную программу. Потом другие книжки. Больше всего я похож на Ёжика в тумане. Это правда, кстати. Я не то что хотел бы – я на него и похож. "Я в реке. Пускай река несёт меня".

Ладно, а если не книжки? Правда, чего бы я хотел?.. Быть похожим… Быть каким?

Я пролетаю мимо киоска с журналами, да, я думаю это сочинение на бегу; а когда ещё думать, права Тонька. Там такие… Такие есть на журнальных обложках красавцы, одни с голыми торсами, другие в пиджаках-галстуках, но все светят зубами. Как это им удаётся? У меня нормальные зубы, но чтобы так сиять… Думаю, фотошоп это. Ну так вот, хотел бы я? Таким? От хохота чуть с доски не слетел. Ха! Чтобы я – с такой причёской, таким знойным взглядом?.. Бред какой-то. Это не я.

Доска выскочила из-под ног, и я не стал удерживаться – просто остановился, подхватил её. Сбоку смотрю в этот киоск, отражаюсь в стекле. Вот этот нос, и рот огромный, как у клоуна. Эти жёлтые волосы. Променял бы я?

Попытался так совпасть с журнальной обложкой, чтобы это было как бы моё лицо. Сначала тётка попалась, хорошо ещё, что одетая. Смешно. А потом дядька. Так же смешно. Всё равно одинаково невозможно. В жизни не отдам свою физиономию Ивана-дурака. Моя.

Надо же, мне впервые в жизни нравится моё лицо. Ну, с кожей есть проблемы, но этого не видно в стекле. Нормальное лицо. Если что – ещё же можно бороду отрастить.

– Молодой человек, вы будете что-то покупать или нет?

У-у-у, заметили, что я тут кривляюсь стою. Мотаю головой и вскакиваю на доску.

Как меня занесло; при чём тут внешность, не об этом же речь. Но вот таким знаменитым я, наверное, не хочу. Как-то не я это. На кого, на кого… Что я читал вообще?

А. Понял. Если вот самый-самый. Такой герой, которым хотел бы. Я, кажется, придумал.

Я вылетел к реке. Перешёл на набережную и пролетел под двумя мостами, не останавливаясь, пробуя на вкус фразу: "Я бы хотел быть похожим на дона Румату Эсторского".

Антон, дон Румата. "Трудно быть богом". Это, наверное, первая книга такая взрослая.

profilib.net

Нина Дашевская - Я не тормоз

* * *

А, вот. Ещё. Давно было, Лёвка совсем маленький был. Я домой пришёл и вдруг слышу его голос:

– Гад! Гад!

Что это ещё такое?!. В садик он ещё не ходил, откуда нахватался таких слов?!.

– Гад! – радостно кричит он, выскакивает из комнаты и обхватывает мою ногу. Так это он меня ругает, что ли?!.

– Да, – кивает радостная мама, – это Игнат пришёл, Игнат!

…И тут до меня доходит. Это моё имя! Никакой не "гад", а "Игнат", он так выговаривает!

– У-у-у, ты что, не слышишь?!.

Мама радуется новому Лёвкиному слову и даже не замечает, что моё имя ругательно звучит!

– Ну вы меня и назвали… Ужас какой-то, – я вздыхаю, стаскиваю кеды. И думаю, как будет круто, когда Лёвка будет мне на улице кричать "Гад!" на весь двор!

…Так и вышло. Правда, этого слова "гад" никто не замечал, кроме меня. А я целую неделю дрессировал его:

– Лёва, скажи: Иг-нат! Не "гад", а "Иг-нат"!

– И-гаад! – старался Лёва.

И что вы думаете? Уже через неделю он научился! Чисто-чисто! Правда, до сих пор в его исполнении моё имя звучит раздельно: Иг Нат. Будто двойное, как в книжке какой-нибудь фантастической или в кино.

* * *

Когда Лёвка был совсем младенцем, он очень орал. Ну, постоянно просто. Переставал только, если взять его столбиком, чтобы голова из-за моего плеча назад смотрела, и так с ним надо было ходить; и желательно стихи какие-нибудь читать заунывным голосом. Тогда он такой становился тихий, как зайчик. Я для него даже Пушкина выучил, о царе Салтане: легко учится, только не забыть, когда что повторять. И к "белка там живёт ручная" я обычно думал, что Лёвка уже уснул. Подойду спиной к зеркалу, а сам через другое плечо смотрю: спит? Нет, хлоп-хлоп глазищами.

Мы тогда все по очереди с ним ходили, мама, папа, а потом я – когда они уже не могли больше, а Лёвка всё равно орал.

И я как-то маму спрашиваю:

– Мам, а у него тоже сдвиг?

– Какой сдвиг? – не поняла она.

– Ну, как у меня.

– Ты чего, Игнат, какой ещё сдвиг! Ничего не понимаю…

– Нет, ты не думай, я давно знаю. Ты Жене как-то своей сказала, что у меня болезнь такая, сдвиг, поэтому я не могу на месте сидеть…

– Ох, ну ты даёшь! Нет у тебя никакой болезни. На месте сидеть детям трудно почти всегда. К тому же у всех темперамент разный; вот ты такой… Как ураган. Но это не болезнь. Есть такой термин – СДВГ, синдром дефицита внимания и гиперактивности. У тебя есть… э… ну, некоторые черты. Но ты же можешь четыре часа за книжкой сидеть, не шелохнёшься! Так что не говори ерунды, даже не думай, нет у тебя никаких болезней, кроме насморка.

– А Лёвка?

– Что Лёвка? Если хочешь знать, он по сравнению с тобой вообще тише воды ниже травы!

Ух. Похоже, я давал прикурить родителям не по-детски. Но всё же хорошо, что у меня никакой болезни нет. А то я боялся: в школу для дураков переведут ещё… Нас всё время ею пугают, этой школой. И меня больше всех, хотя я контрольные всегда хорошо пишу, в отличие от всяких там тихих-спокойных девочек.

* * *

Мой папа – полярник. То есть на самом деле нет, это мама всегда так говорит. Что она жена полярника. Я долго не знал, что это шутка, и смысла слова не понимал; думал, это настоящее название его профессии. А он на самом деле антрополог. Нормальная профессия, можно сидеть в Москве и писать себе научные труды. Но папе это неинтересно. А интересно ему тащиться на край света. И там изучать людей, которые живут совсем не так, как мы. Я бы сказал, что он путешественник. Потому что если он дома, то это… Ну, месяц он может дома. А потом начинается. Всё ему становится не так!

Мама сначала переживала. Потом привыкла.

* * *

Я купил блокнот. Совершенно неожиданно. Пошёл за ручкой – я вечно теряю, поэтому покупаю самые дешёвые, лишь бы писали. Карандаши тоже приходится покупать, хоть я и запасаюсь ими в "Икее" – там бесплатные, да ещё ловкие такие, маленькие.

В общем, я увидел блокнот. Такой, просто блокнот. И обложка просто жёлтая, безо всякого там. А я люблю жёлтый цвет. И внутри клеточки. Я люблю клетчатую бумагу почему-то гораздо больше, чем линейчатую. Даже если в ней надо просто писать, а не для математики.

Просто иногда у меня в голове появляются слова. И я решил их записывать. Они рифмуются, слова эти. Как стихи. Но это не стихи. Потому что я не люблю стихов, не понимаю. Как тогда получается, что я сам?.. В общем, я знаю, что стихи – это не просто рифма. "С Новым годом поздравляю, счастья, радости желаю!" – это не стихи. Это так. А что должно быть в стихах, чтобы они стали настоящими? Я не знаю. Так что это просто слова у меня.

Блокнот помещается в карман. Пусть там и лежит. Я еду на роликах, а в кармане у меня – новенький жёлтый блокнот. Совершенно пустой. Это примерно то же самое, что и какая-нибудь еда. Если она в кармане, так и думаешь, как бы её съесть. Так и тут: чистая бумага. Что я буду писать туда? Только и думается…

Остановился на светофоре. Двадцать одна секунда. Как раз. Пишу.

У человека голова,А в ней болтаются слова.

* * *

Я не понимаю, когда всё это разгрести. Надо доклад. Надо реферат. Надо газету на английском. Чего я, дурак, вызвался?!. Про остальные уроки уже и не говорю. Лёвку мама обещала забрать, но я должен тогда посуду помыть. И "привести комнату в человеческий вид". Зачем я согласился? Лучше десять раз за Лёвкой съездить.

Лежу на полу. И играю в шарики. Лопаю их в телефоне. Я не люблю всякие гонялки и стрелялки. А логические игрушки люблю, особенно со словами. Вообще чем проще правила, тем лучше. Я и сам пытался придумывать игры. Надо научиться программировать, вот бы тогда игрушки рисовать. Графика самая простая, художник я так себе. А вот чтобы логику включать. Чтобы такие правила – проще некуда, а игра – не оторваться, вроде шариков этих.

Реферат, реферат. Можно, конечно, просто из Интернета взять. Но глупо как-то: что я, тупой, не сделаю сам?

Сейчас, ещё вот эти синие соберу, лопну и пойду пылесосить. У меня иногда бывает столько мыслей в голове; и они все мечутся, как будто в кастрюле сидят под крышкой, ищут выход, тычутся в стенки – бум, бум! Всё меняет направление, всё про разное, в разные стороны, броуновское движение в башке. Кажется, она лопнет, треснет! Тогда лучше всего – ролики на ноги: левой, правой, вжик, вжик – и мысли выстраиваются в длинную линию, она как-то стройнеет, вытягивается… Или мысли вытягиваются просто от встречного ветра?

А если как сейчас – устал весь, совсем. Мышцы устали. А голова – нет, наоборот. Мысли носятся. Чего вот они не устанут тоже!

Тогда, чтобы не было взрыва, лучше всего – игра. Чем проще, тем лучше. И кастрюля с крышкой, башка моя, в которой мысли, превращается в чайник. С носиком. И через носик в одну сторону, как пар, выходят мысли, и там, внутри, успокаивается. И потом я могу жить и работать. Я та-ак могу работать! Вообще. Вы меня не узнаете! Только сейчас долопаю эти жёлтые шарики. И ка-ак начну!

Ключ в дверях щёлкает. Ой. Чего они так рано?

– Это вы уже пришли, что ли?..

– Игнат… Ужас. Что у тебя за завалы? Игнат, на кухню не зайти, что ты за человек!

– Да я не был на кухне ещё! Не успел. Мне знаешь, сколько задали!

– А кто тут ел тогда?

Ух… И правда, что тут на кухне… Наверное, я заходил, но не видел. Наверное, ел.

– Вкусно хоть было? – спрашивает мама.

– Ага, очень вкусно!

– …А что хоть было вкусно, а, Игнат?.. Эх, ты…

– Дынь, дынь! – поёт Лёвка.

– Дынь, дынь! – пою я. – Сейчас я всё уберу. Сейчас, сейчас! Ты, мам, иди. Читай, там… Как будто ты ещё не пришла. А мы с Лёвкой всё сделаем, да, Лёвка?

– Нет! Нет! Карабурет! Жилет! Нет!

– Лёва голодный… Тебе хоть его жалко, нет?

– Лёвка, ты голодный? – спрашиваю его. Это военная хитрость: я знаю, что он ответит.

– Нет! Нет! Привет! Тибет!

…Тибет-то откуда у него взялся? Вообще тоже непонятно, что к нему в голову откуда попадает.

В общем, я правда какую-то такую деятельность развёл. Сам удивился. Даже сковородку помыл! Вообще, я не хотел, конечно. На сковородку мы не договаривались. Просто я задумался о стратегии: мне пришло в голову, как можно использовать принцип нечётности в шариках этих. Ну, и смотрю: на автомате уже мою сковородку. Не бросать же теперь?

…Потом сидел до часу ночи с рефератом своим дурацким.

– Игнат, может, завтра доделаешь?

– Не-е, я завтра вообще ничего не соображу. Я сейчас!

– Ты бы сказал, что тебе так много, – говорит мама, – я бы тебя не заставляла уборку делать…

– Так я сказал!.. А мне ещё газету рисовать…

– Какую газету?..

– По инглишу.

– Давай я тебе нарисую… Что тебе нужно?

…Круто она рисует всё-таки. Я бы так не смог. Утром встал – готовая лежит. Хоть в печать такую. Настоящая… Не поверят мне, что это я. Так что сразу скажу: мама помогала. Если спросят, конечно.

– До пяти утра сидела, между прочим!

– Ну ты и перфекционист… Вообще.

– Я не перфекционист, Игнат. Совсем нет. Я художник просто. Знаешь, иногда рисовать так хочется! Энергия, наверно, хочет выхода. Творческая. Рвётся, как пар из чайника…

profilib.net


Смотрите также