Нина Дашевская - Я не тормоз. Я не тормоз дашевская


Нина Дашевская - Я не тормоз

– Мака’оны! Мака’о-о-ончики-и-и! Они пла-авают в каст’ю-уле, плывут, плывут! На Южный по-о-олюс! В Мака’онную ст’ану-у-у! Мелкие мака’ончики, мака’ончики мои!!!

Мне очень понравилось Лёвкино пение, я даже попросил повторить. И записал его песню на телефон. За этим записыванием мы немного прозевали наши девять минут, вышло одиннадцать. Но это оказалось не фатально.

Правда, непонятно, как их теперь из кипятка вылавливать, макароны эти. Начал ложкой, потом вилкой. Они упрыгивают. Потом догадался: надо воду слить…

И тут Лёва сказал, что нужен дуршлаг.

Откуда он такие слова знает?!. Я в его возрасте не знал. И потом – песня. Умел ли я сочинять такие песни? Вообще есть ли у кого такой брат, как мой Лев?!.

В общем, нормально я вывалил макароны в этот дуршлаг, только немного их выскользнуло в раковину. Пришлось их выловить и выкинуть, но осталось тоже довольно много.

И я натёр сыр! И засыпал макароны этим сыром!

И знаете, что… Это было ослепительно, потрясающе вкусно. Видели ли вы, как в горах встаёт солнце и освещает вершины в снежных шапках, а весь мир лежит внизу, а тени, в ожидании нового восхитительного дня?.. Вот какие вышли у меня макароны.

Лёвка ел с добавкой, а я без – оставил маме.

И потом она пришла, мама. Зашла в ванную и сразу спрашивает: что у вас тут случилось?

И откуда знает, я же всё убрал! А, нет. Одежда наша осталась в ванной, супная. Забыл.

– Я сварил макароны, – сказал я.

– Что? – спросила она.

А я уже ей положил в тарелку и посыпал сыром. Правда, они уже были холодные, и сыр не расплавился. Но всё равно, всё равно. Теперь никто не скажет мне, что я ничего не стою, что я ничего не сделал в жизни. Я сварил макароны. И мама сказала, что в жизни не ела ничего вкуснее.

В тот день я понял, что готовить не так уж трудно и даже приятно. Сейчас мною освоено три блюда: макароны (правда, теперь я знаю, что их потом лучше на сковородке поджарить – вкуснее), картошка ещё варёная. И омлет! Специальный тройной омлет, разделённый на три сектора. Мамин – с помидорами и зеленью, мой – только с помидорами, а Лёвкин – без ничего, он плюётся помидорами этими. Главная же моя поварская фишка – это сыр. Если любую еду засыпать сыром, то выходит не просто еда, а искусство.

И вот ещё что: если я приготовил ужин, то никто уже не скажет, что комната моя завалена и в неё не войти. Ну, скажут, конечно. Найдутся некоторые. Но согласитесь, что моральное превосходство – на моей стороне.

Река

Переходы. Дурацкая вещь подземные переходы эти, но ничего не поделаешь. Вверх ещё ничего, но вниз! Когда-нибудь я загремлю на своих роликах, никак не научусь спускаться легко и уверенно.

Зато! Последний переход, я поднимаюсь по лестнице и вижу реку. Наконец-то. Я на набережной!

Подъезжаю и сначала просто смотрю. Вода вблизи выглядит так себе. Не очень чистая река Москва, конечно. Но это если смотреть на поверхность. А так… Так я думаю, что она просто река; была задолго ещё до Москвы, моего города. И пришли сюда древние люди и стали жить…

Город какой огромный отражается в воде. Высотка, гостиница "Украина". И в оба края – Москве конца не видно. Никогда с обычных улиц не увидишь столько города, сколько с берега реки.

Ноги несут меня в путь, под мои шесть мостов, к звезде на шпиле Университета.

Шаг, другой… Я стараюсь толкаться чисто и ровно, руки за спину, как настоящий спортсмен-конькобежец. Тут, на моей набережной, мало людей – гулять неудобно, и переходов сюда почти нет, не попасть так просто к моей реке. Так что это наше место, велосипедно-роликовое, колёсное. Левой, правой…

Пролетела в один миг электростанция, так похожая на корабль со своими белыми трубами. Стараюсь не смотреть влево – там дорога, полно машин; я дышу не ими, а рекой. Чувствую её, реку. Проезжаю Белый дом, мэрию – сначала мне было не по себе здесь ездить, а теперь привык. И чего такого страшного?

Ныряю под первый мост – Новоарбатский; колонны там в воде, такие неожиданные, как будто греческие. Сверху машины несутся на Кутузовский, никто и не знает про эти колонны внизу. Потом метромост – любимый из всех, за чёткость линий, ясную дугу, чистая конструкция, никаких излишеств.

Вот эти всякие ротонды с колоннами, башенки… Я им киваю, как своим; но в идеале мост должен быть чистым, всё подчинено смыслу.

Смоленский метромост, стальной, однопролётный, арочный. Мне нравятся сами слова даже.

Проскакиваю узкий туннель под Бородинским. Под ним темно и воды не видно, справа – глухая стена. Поскорее выныриваю на свет и лечу дальше.

Пешеходный мост Богдана Хмельницкого. Он красивый, но меньше мне нравится, чем метро. Раньше он был другой, железнодорожный, и стоял в другом месте, звался Краснолужским. Я не видел, читал просто. С ним ещё шпионская история была какая-то. Потом его приподняли, переставили на такие баржи и сплавили прямо по воде. И на новом месте накрыли стеклянным колпаком, светильников навешали. Получился какой-то специальный мост, для красоты.

И потом, когда я выскакиваю из-под него, там есть страшное место. Лестница вниз, нет ограждения. И всегда после этого места я долго ещё представляю себе, как я почему-то не свернул дальше на тротуар, а загремел по этой лестнице вниз, в воду…

Москва стремительно проносится мимо меня. А на воде встречают старые знакомые: их так мало кто знает, а я люблю. Люблю речфлот. Знаю по именам.

Полуразвалившаяся облезлая "Атлантида". Сияющий теплоход "Рэдиссон"; парадная "Аллегрия". (Глупое название. Вы ведь тоже прочитали "Аллергия", да? Я долго не мог понять.) Но это не то. Главное – работники реки, баржи. Катера. Удивительный "Ковров" на Саввинской набережной. (Это я уже пол-Москвы прошёл.) На "Коврове" валяется какой-то мусор и реальный ковёр висит – сушится. Второй месяц сушится. Зачем?.. И велосипед валяется чей-то, и матрас. Вот там люди живут. Работают, живут. Что за люди?.. Работают в Москве на воде. И для них есть такие важные слова: навигация… На ржавой корме "Коврова" написано краской: "Шаланда". Привет тебе, Одесса.

Одесса! Балконы с лёгкими решётками, огромные окна, срезанные углы, жутковатые лепные лица на фасадах, и такой обычный серый дом, и вдруг табличка со странным портретом, квадратный человек: здесь жил Юрий Олеша, я посчитал, ему было 13 лет, как мне, и папа стал рассказывать, кто ещё здесь жил, и мне показалось – вообще почти все писатели; и рядом слышно пианино из окна, потом запущенный парк и Красные Пакгаузы, и за ними доки, и порт, а потом лестница – не знаменитая Потемкинская, другая, просто лестница, и вдруг море, холодное, ноябрьское, и всё равно ходить по песку, море же!

Позади "Коврова", через реку – огромная ТЭЦ-12. Рабочая штука, две трубы, такая же, как мой речфлот. Без бантиков-рюшечек. Механизм города.

И тут же, перед Новодевичьим монастырём, Гессе. Привет, Гессе. На старом доме штукатурка выцарапана так, что вышел портрет. Человек и город; лицо старого человека в очках на три этажа. Я смотрел в интернете, просто адрес набрал: Саввинская набережная, 27, и знаю теперь, что это Гессе, немецкий писатель, "Игра в бисер", книжка стоит дома. Пока не читал. И я теперь здороваюсь с ним.

И прощаюсь с машинами. Последний мост – двойной; железная дорога и Третье транспортное кольцо, пролетаю под ними – и я в Лужниках.

Пролетел Москву с севера на юг за двадцать минут. Я когда-то услышал от папы выражение "этот путь берётся ногами", в том смысле, что такое расстояние пешком можно пройти.

Мой огромный город берётся ногами, безо всякого мотора. Это удивительно. Не весь, конечно, от края до края, но хотя бы основная его часть. Я был определённо на севере, а сейчас точно на юге. Тут даже теплее как-то…

Нижняя петля Москвы-реки. Машинам сюда нельзя; здесь парк и дорожка вдоль воды. На другой стороне – Воробьёвы горы, Университет.

Полыхающая осень. Отсюда, из Лужников, кажется, Москва – город-сад, город будущего! Там, среди разноцветных деревьев, вдалеке, видны сияющие стеклом башни Сити. Неужели я оттуда приехал?!. Так быстро!

На парапете стоит утка! Я проезжаю мимо, она даже не вздрагивает. Стоит и смотрит на Университет. Внимательно так.

Называется "кряква". Я читал.

Впереди Лужнецкий метромост, двойной: снизу метро, сверху машины. И прямо на мосту станция – "Воробьёвы горы". Можно перейти по этому мосту реку. И на станции заглянуть прямо в окна вагонов, если там поезд метро стоит. Так странно: они в метро, торопятся по делам. А я на роликах. Их увезут, а я – сам.

На той стороне полно людей. Отсюда по набережной можно гнать дальше, через Андреевскую набережную, через парк Горького до самого Крымского моста, даже ещё дальше – до "Красного Октября", в этом году там сделали ещё набережную.

Но там набережные другие. И река другая. Там люди гуляют. Катаются. Дети, полно детей. Радостный, лёгкий город. Совсем другие лица, чем в метро или на автобусной остановке.

Но всё же я люблю больше свои, хмурые набережные, пустые, подальше от этой толпы. Тем более сегодня мне не успеть туда, к Крымскому мосту. И, продышавшись в Лужниках, я еду обратно, домой. Под всеми моими мостами, мимо моих Гессе и речфлота, в обратном порядке, к спирально закрученной башне Сити.

И там я проскакиваю свой переход и еду до конца набережной. У самых башен, под последним мостом есть спуск к воде. Ковыляю вниз по лестнице… И вот уже сижу у воды.

Тут тихо. И никогда не поверишь, что наверху огромные башни и рядом Третье транспортное кольцо.

profilib.net

Нина Дашевская - Я не тормоз

И видно далеко-далеко. У воды виден мой город иначе. Длинный-длинный такой вид, и рябь на воде. Какие-то плавучие растения на длинных стеблях – всё же растёт что-то в московской воде. И отражаются высотки с другого берега.

Дина

– Волков! Ты мне нужен, пойдём!

– О-о-о, – сказали все наши пацаны. Мы стояли вместе под лестницей, а тут Тонька меня вызвала. Да, не каждый день девчонки так подходят.

– Чего тебе?

– Пойдём! – и она схватила меня за руку, поволокла куда-то. Наши свистели нам вслед. Ещё бы! Чего это вдруг с Тонькой?

– Слушай, Волков! Только не смейся, понял? Будешь смеяться – в лоб дам. Дело серьёзное.

– Чего случилось-то?

– Дина заболела.

– Кто?.. Наша Дина?

– Да.

– Серьёзно, что ли?..

Тонька кивнула.

Дина Моисеевна, наша классная с первого класса. Мы к ней до сих пор ходим в конце года и на день рожденья – поздравляем.

– Почему ты думала, что я буду смеяться? С ума сошла, что ли?

– Знаю я вас, идиотов!

– Знаешь, что! Вообще уже, ещё и обзывается ни за что ни про что!

– Ну нет. Ты – не идиот; ты один из них нормальный. Поэтому тебе и говорю. Объясни им. Меня они слушать не будут.

Объясни!

– Чего объяснить?.. Чего с Диной, Тонь? А? Ты чего такая психическая?

Тонька вдруг разревелась. Да, она у Дины любимая ученица была. То есть у неё все были любимые, но Тонька – особенно.

– Я не знаю, Волков. Плохо ей. Из дома почти не выходит. И, понимаешь… У неё никого нет же. Ей продукты соцработник какой-то приносит… И всё, она как запертая дома сидит! Наша Дина! Понимаешь, Волков?!.

– Давай к ней сходим? К ней можно же?

– Да. Я сразу подумала, что ты поймёшь. Только вы же все заняты. И каждый скажет: да-да, только я сейчас не могу…

– Я понял, Тонь. Я… Ты не переживай. С кем из девчонок говорила, нет?

– Я ни с кем не говорила ещё. Лучше… Лучше ты. Я не знаю как. Понимаешь? Они же… Ну, не любят меня. А ты – другое дело. Ты если скажешь, все сделают.

Ничего себе. А я ведь не понял сначала. Точно, её не сильно любят в классе. За то, что отличница. И за острый язык. А мне, наоборот, нравится. Что она такая, Тонька-колючка.

Но вот что меня любят… Что меня все послушают… С чего она взяла? Я думаю, всё это ерунда, любят меня или нет. Это всё Тонька выдумала; никому особо дела до меня нет. Просто любят Дину. Её нельзя не любить. Ни у кого такой не было. В параллельных классах были такие все… Ну, обычные классные руководительницы. А Дина могла посреди урока сказать: о, какой снег! Какой снег! Пойдём на улицу! И мы одевались и шли. И решали там примеры в снегу. И рассчитывали, сколько нужно снежных комков на крепость.

Это один раз только было, но такое разве забудешь.

Чёрт, неужели она не выходит из дома? Какой-то ужас. Она же так бегала по лестницам всегда, быстрее нас!..

* * *

В общем, мы организовали что-то вроде графика. И по очереди стали ездить к Дине на "Динамо". И даже новенькие, которые у Дины не учились, тоже сказали: будем ходить!

Первый раз со мной, конечно, новенький Зайцев поехал. И я перед самой Дининой дверью ужасно струсил. Что там? Как?

Как-как. Дина наша Моисеевна стала сильно старше. Сильно-сильно. Маленькая какая-то.

– А, тимуровцы мои пришли! – сказала она сразу. – Огромные какие! Ну, рассказывайте, чем вас мучают в нашей школе.

И я сразу забыл, что она какая-то не такая. Дина как Дина, ничего особенного. Очень смеялась, что Костик – Зайцев.

– Ты не обижайся, просто я Игната всё время Зайцевым звала, до третьего класса не могла запомнить! Ну вы даёте: Волков и Зайцев!

В общем, легко у неё было. Весело.

А потом мы пришли обратно в метро. И Заяц потащил меня куда-то в конец станции. Нам туда не надо было, нам в центр, а тут обратно. Но он сказал мне:

– Смотри!

Я сначала не понял. А потом увидел. В мраморе рисунок такой проступает. Будто лицо в профиль. Мальчишка с нарисованным ромбом на щеке, арлекин.

– Это мальчик-клоун, он же мальчик-чайник, видишь, ручка? – сказал Заяц.

– Ух ты, – кивнул я.

– Я давно его увидел, ещё в детстве. Я сюда заниматься ездил, гимнастикой. И тогда запомнил. Никому не показывал ещё.

– Очень круто. Классный мальчик-клоун.

Какой он глазастый всё же, чего увидел! И сейчас мы с ним вместе увидели в мраморе смешную парочку, назвали их Кузя и Длинноухий. Красивый тут мрамор, на "Динамо". Буду ещё смотреть.

И никогда мне Заяц не говорил про гимнастику. А я думал: Костик и Костик, ничего особенного. В голову не приходило, что у него гимнастика, там, интересные вещи всякие. А вот же.

Потом мы сели в поезд. И я увидел на схеме, что станция "Динамо" названа в честь Дины. Так и написано: Дина Мо, Дина Моисеевна.

Сразу написал ей. А она удивилась: столько лет там живёт и ни разу не подумала об этом!

* * *

Еду по Малой Грузинской, как раз мимо общежития Консерватории и костёла. Специально притормаживаю: вдруг труба?.. Нету трубы, скрипки только какие-то. Ладно.

Думал, дальше срежу угол через двор. А там стройка вдруг. Раскопано всё. Табличка висит: "Вход на территорию без каски строго запрещён!"

Территория – консерватория.

Плохой асфальт, чуть не упал, да ещё девушка шла с собакой, большая собака, чуть не въехал в поводок, вот был бы прерванный полёт.

А, вот теперь нормальный асфальт наконец-то. Светофор загорелся зелёным, можно гнать.

Да, я заметил такую штуку. Слова вот эти, которые не стихи. Они приходят ко мне в голову только на бегу. Только когда я лечу. Стоит остановиться – всё. Трансляция заканчивается.

* * *

Запрещено без каскиВходить на территорию.Собака породы хаскиЖивёт в консерватории.Собака волчьей окраскиС голубыми глазами.Придёте слушать симфонии -Её увидите сами.И если вы без каскиЗайдёте на территорию,Собака породы хаскиСожрёт вас в консерватории.

Кому много дано

И потом, уже у самого дома, я встретил соседку из второго подъезда, Танечку, Татьяну Борисовну. Она старенькая, но её все Танечкой зовут, весёлая она. Из-под берета такие торчат у неё… Букли. Смешные. Еле идёт с сумочкой своей.

– Давайте помогу? – говорю.

– Что ты, Игнат, ты же торопишься! Я дойду не спеша. Беги, спасибо!

И я вдруг понял, что не так-то и тороплюсь. То есть, конечно, мне трудно медленно ходить. Ну, почти невыносимо. Но не тороплюсь же.

Прошли мы с Танечкой, поговорили. Я её сумку на самокат повесил и старался шаги делать лилипутские. Всё же жуть как неудобно. Шли, наверное, полчаса сто метров. И она мне про фотографии рассказывала. Как ещё ни у кого не было фотоаппарата, а у неё был. Лейка. И сейчас есть, может показать. И как она фотографии делала, какие там реактивы были нужны. А сейчас даже обидно: любой может щёлкнуть на телефон. И такое качество!

Качество. Ну, мы же с ней понимаем, что старые фотографии чёрно-белые в сто раз лучше телефонных.

– Нет, – говорит она, – не всегда. Телефоном можно тоже чудесно снять. Интересно. Портрет, например. Главное, можно модель застать врасплох. И она не успеет тебе "сделать лицо".

Вот так старушка! Я ж ей говорил то, что она хотела услышать. А она со мной спорит ещё.

– У моего двоюродного брата самокат был, – вдруг вздыхает она, – а у меня не было. Я всё надеялась, что он даст мне покататься. Он большой был, я маленькая. И почему-то потом у нас уже не было самоката. Не такой, конечно, как у тебя; у нас был деревянный, с большими колёсами. Красный такой.

– Хотите, я вас прокачу? – говорю я и сам пугаюсь. Как вот я её, а если уроню?

– Ты мне льстишь, Игнат, – вздыхает она. – У меня свой темп, у тебя – свой.

– Жалко, – говорю я. Мне и правда жаль.

– Да нет, – вдруг улыбается Танечка, – каждому своё. У меня дела медленные, вот и скорость невелика. А тебе вон сколько всего надо успеть. Кому много дано, с того много и спросится. Всё, спасибо, мой подъезд. Беги дальше!

И она вдруг сфотографировала меня на свой телефон. Такая смешная правда Танечка.

Я рванул к своей двери и бегом по лестнице – ещё чего, лифта ждать. Самокат больно треснул меня сзади по ноге, по самой косточке.

Кому даны ноги, тот может получить по косточке.

Ерунда, конечно. А вообще да. Кому много дано – с того спросится. Красиво. Мне вот много дано или как?

Мне дана скорость. И на этой скорости мой самокат задевает что-то такое, отчего все вещи с вешалки падают на меня. Не сразу встаю. Немного лежу, дышу каким-то пальто. Пуговица холодная у него. Лежу и думаю о смысле жизни. Нет, мир всё-таки прекрасен.

profilib.net

Нина Дашевская - Я не тормоз

Новенький

– Это Костя Зайцев, он будет учиться в нашем классе, – говорит Марго.

Я фыркаю. Довольно громко. Зайцев дёргается. Не понимает причину моего веселья. Ну, все-то понимают, начинают хихикать. Этого Зайцева надо спасать, а то его сейчас с Тонькой посадят, и она его съест. Она умеет.

– Садись со мной, – говорю я, – у меня свободно. Смешно будет.

– Почему смешно? – осторожно спрашивает Зайцев.

– Потому что я Волков.

Он понял, выдохнул, засмеялся. Ну и хорошо. Посмотрим, что он за Заяц такой.

* * *

Мы спустились с ним в столовую, потому что я страшно есть захотел и он тоже. Уже звонок был на инглиш. Мы сидим, а её нет, англичанки. И тут как раз я есть захотел ужасно. Буфет этажом ниже; если сбегать на минуточку, то ничего не будет. А если я весь урок буду о еде думать, то как раз плохо будет: какой толк от урока этого! А Зайцев этот новенький со мной пошёл, за компанию. Ну и ладно, пускай.

В буфете только два пирожка осталось. Жалких таких, один с капустой, другой с яблоками.

– Ты какой будешь? – спросил меня Костя Зайцев.

Понятно какой! Кто же в здравом уме капусту выберет! Жалко мне его стало. Я выберу яблочный, а он будет, как заяц, капусту жевать… Терпеть не могу.

– Давай с капустой, что ли, – сказал я. И он обрадовался: о, как раз хотел с яблоками.

В общем, слопали мы с ним по пирожку и запили компотом. Я уже всё выпил, а у этого Зайца полный стакан ещё!

– У вас что, урока нет? – спросила буфетчица.

– Есть, просто нас за журналом послали. А так есть хочется! Мы же быстро, мы вот уже уходим, – и я выразительно посмотрел на Зайца.

Он запихнул пирожковую горбушку в рот, глотнул компот, и мы пошли из буфета. Смотрим – как раз англичанка идёт! По лестнице.

– Бежим! – схватил я Зайца, и мы помчались. В обход, через весь коридор и по другой лестнице. И как раз влетели в класс перед её носом.

А ничего этот Заяц бегает, нормально. Зачёт.

Добежал и сидит жуёт пирожок свой – за щекой держал, оказывается. Щёки, как у хомяка.

* * *

Как же он долго одевается, просто ужас. Зачем вот это – застёгивать куртку? На улице же можно! И шапка… Нет, такого тормоза поискать!

– Я тебя на улице подожду, – говорю я ему.

Зачем вот сказал? Надеюсь, нам в разные стороны. А то как мы потом пойдём? У меня самокат. Нет, лучше сразу сказать ему: всё, пока, я поехал. Но всё же как-то неловко бросать человека в первый его день в новой школе. Ладно, подожду. Что он там делает?..

О. Вышел. Явление… Курточка застёгнута. Шапочка. Всё такое аккуратное. Собрался, вышел. Хоть на выставку. А я уже три круга вокруг школьного двора намотал.

– Тебе куда? – спрашивает он.

Я показываю.

– А. Мне в другую сторону надо, – говорит он. – Ладно, пока! – и пошёл себе.

Ничего так! А я зачем ждал его, получается?..

Хотя к лучшему, конечно. Я включил свою самую быструю скорость.

Солнце! Какое же ослепительное солнце! Сидишь, сидишь в школе этой и не видишь… Зачем Зайцеву шапка? Так тепло!

Сначала нужно всякие дороги переезжать, и бордюры попадаются… Зато потом я выруливаю на идеальную дорожку вниз. Это называется даунхилл, я говорил уже, когда просто катишь по инерции, толкнулся раз – и всё. Летишь, летишь!

Опасно, что солнце в глаза, – мало чего видно, я стараюсь быть осторожней, но и жалко терять эту скорость, скорость! И никого нет на этой дорожке, можно гнать!

Трактор стоит рядом на дороге, я давно его видел, сияющий такой трактор, на солнце он кажется радостной игрушкой.

А!.. Шланг-г-г-г!

Ох, еле успел затормозить! У этого трактора шланг зачем-то через тротуар протянут, сливает он в люк что-то там своё. Когда солнце в глаза – не видно. Вот бы я сейчас летел! Но я перескочил его – и тут же прыгнул на самокат дальше. Жалко терять скорость. Скорость!

Чудом, чудом я проскочил. Часто так, просто чудо, что не загремел. Кто-то меня там хранит, какой-то самокатный ангел.

Ещё знаете, что опасно? Собаки. Я вижу такую издалека и притормаживаю. Во-первых, она может за мной побежать. Но это не так страшно, как поводок. Человека видишь, собаку видишь. И думаешь между ними проскочить. А там поводок! Его не видно!

Есть ещё третья опасность, самая большая, – маленькие дети. Тут уж ничего не поделаешь. Траектории маленьких детей непредсказуемы, и я просто заранее сбавляю скорость, и всё. Я в этом понимаю. У меня у самого Лёвка такой. Его один раз почти сбил велосипедист, я чуть не из-под колеса выхватил Лёву этого за капюшон. Дети всегда правы, а велосипедист не прав. Я это запомнил. Поэтому еду осторожно, когда дети. А они (не дети, конечно, – родители) ещё ругаются мне вслед: носитесь тут! Не видите – ребёнок!

Да я как раз вижу! И объезжаю осторожно. Но чего им объяснять, я уже далеко.

* * *

В лифте достаю свой блокнот. Я же не дописал тогда, у меня было в голове больше слов.

И я пишу дальше, чтобы не забыть.

У человека голова,А в ней болтаются слова.У человека две ноги,Они кричат ему: беги!И он бежит, а в нём словаВнутри слепляются по два.

* * *

Не знаю. Если это стихи – над ними же работать как-то надо, делать лучше? Я сам вижу, что не очень. Посмотрел, повертел – нет. Лучше никак. И почему слова по два? Ведь больше? Может, дальше придумать?

Не, никак. Это потому, что я никакой не поэт. И чего тогда себя мучить? Оставлю как есть. Это же не стихи.

Маяковка

Опять опаздываю. Почему, почему?!. Я же думал – точно не опоздаю, заранее прямо оделся даже. Сегодня суббота, народу мало. И я так лихо гнал на роликах – и сразу в метро. Перед эскалатором переобулся в кеды, в секунду. Всё быстро. Почему же так поздно опять?

Никак не могу со временем разобраться. Всё оно идёт не так, как мне надо.

Я опаздываю на экскурсию, сказали, встречаемся на Маяковке; сказали, ждать никого не будут. И что я буду потом делать, где их искать?.. Ну, если я приеду, а их нет. Созвониться? У меня телефон садится…

Я замечаю, что бегаю по вагону метро, как псих. Ролики за спиной. Не сидится мне. И не думается ни о чём. Опаздываю, опаздываю, давай скорее, метро, а-а-а-а!

…Я забыл проездной, и пришлось покупать одноразовый билетик. О, номер, ура, это спасение! 1157777311. Рассматриваю этот номер и пытаюсь его разделить. Такую игру придумал себе. На два, на три… Это сразу видно: делится или нет, и на пять, конечно. Потруднее на семь. Но тут фокус: я делю длинное это число на тысячу один. И остаток уже проверяю: на семь, на одиннадцать, на тринадцать.

Нет, вообще ни на что не делится. Вот же какое! Может, вообще простое, ни на что не делится, кроме себя. Жаль. Я люблю так, когда – хлоп! И нацело!

…Даже немного забыл, что опаздываю. Чуть остановку не проехал. И уже на "Маяковке", на длинном эскалаторе, номер билета разделился на сорок один.

Без остатка.

Как же я прозевал, бегом проскочил любимую мою "Маяковку", большую рыбу изнутри, дирижаблевые рёбра, архитектор Душкин, художник Дейнека, мозаичист Фролов, Фролов в чёрной профессорской шапочке. Он делал свои мозаики в блокадном Ленинграде, в темноте, без света, а теперь они на потолках метро, Фролов доделал "Новокузнецкую" и умер… Всё про них знаю, всё… А Душкин вообще гений, в тридцать восьмом они сделали эту "Маяковку", ещё до войны, это же просто космос, что они сделали такое!

Читал много про "Маяковскую", потому что люблю. А сейчас проскочил и не поднял головы.

Ну и успел, кстати. Еще двоих мы ждали потом. И я всем рассказывал, как я ключи искал по всей квартире, а нашёл в кармане в другой куртке. На самом деле этого не было. Но так бывает: придумаешь враньё в своё оправдание, а оно не пригодится. И что же тогда, пропадать такому прекрасному вранью?..

А про деление на сорок один не рассказал. Боюсь, тут никто меня не поймёт. И про Фролова, и про Душкина… Чего им такое рассказывать. Кому интересно, могут сами посмотреть.

* * *

У нас недалеко от дома есть костёл. Очень красивый. Идёшь так по улице: дома, дома – обычные. И тут вдруг – костёл. Огромный. Как в кино. Высокие шпили в небо, вечером особенно, когда подсвечивают. Красиво.

А напротив – общежитие Консерватории. Особенно летом ясно, что это за общежитие такое. Когда окна открыты. Но и зимой слышно. Такой пилёж-гудёж, скрипки-пианино всякие. Мне нравится всё вместе слушать, когда отдельные голоса сливаются в общий гул. То есть нет, они не сливаются – отдельно торчат в разные стороны, как шпили костёла. В одну сторону, вверх. Но все разные.

Я иногда специально сюда хожу. Потому что первый раз услышал именно здесь.

Был морозный день, ясный такой. Редко бывают такие дни, прямо ослепительные. И тут я услышал трубу. С верхних этажей каких-то.

Классный инструмент – труба. Звук сразу в небо идёт.

Потом ещё несколько раз слышал. Трубач гамму играл и ещё какие-то упражнения. Его забивал звук рояля, раскидывал там свои гаммы направо и налево. Мне захотелось его выключить. Чтобы одна труба осталась.

Надо же, такой звук. Сразу внутрь. Будто лампочку включает во мне.

profilib.net

Нина Дашевская - Я не тормоз

* * *

Левины эти классные вообще. Но они такая закрытая система, им будто никто не нужен со стороны. Хорошо, что они меня позвали.

Они шли, жевали хот-доги эти и всё время друг друга подкалывали.

– Ну чего, мозг не мёрзнет? – спрашивал лохматый Миша бритого Яшу.

– Нет. Голове полезен холод вообще.

– А-а. Может, мёрзнуть нечему?

– А ты не завидуй. Подставил тебя, да? Теперь видно, каким бы ты был без волос! И вся твоя красота, Миха, оказывается, фейк.

В таком духе. Мне ужасно хотелось Яшу спросить, чего он так – радикально, наголо. И как родители к этому отнеслись? Но как-то неловко. Мало ли что?

– Сюда, – сказал Миша и полез под ленточку. Красно-белую такую ленточку, которой стройплощадки огораживают и прочие опасные места.

Дом под снос. Я, конечно, видел его, но не приходило в голову залезть. Обычная пятиэтажка. Без окон, даже без рам в некоторых местах. Жутковатое зрелище – мёртвый дом. Кучи мусора вокруг.

Мне казалось, нас кто-то обязательно остановит. Ну как, туда же нельзя! Но оказалось, никому и дела нет.

Близнецы включили фонарики в телефонах, и я тоже. Горелым чем-то пахнет тут, и вообще… Мне вдруг стало сильно не по себе. Я понял, что близнецы ищут тут что-то, какие-то вещи. Охота такая у них. А мне кажется, это мародёрство какое-то.

Дверей в квартиры или совсем нет, или они открыты, и из них вата торчит.

– Сюда? – спросил Миша. Яша кивнул.

Чужая квартира. Брошенное, жалкое всё. Диван с вылезшими пружинами. Какие-то доски. И пианино. Яша подошёл, пробежал пальцами по клавишам. Умеет, смотри-ка. Точно, они же в музыкалку ходят оба.

Яшка сфотографировал на телефон пианино с разных ракурсов. А Миша писал что-то в блокнот карандашом. И потом тоже фотографировал.

Потом мы пошли в следующую квартиру. Там вообще ничего не было и жуткий сквозняк, пустые проломы без рам. На полу – след от костра.

– А что, костёр, может?

– Вы чего?.. Прямо в доме?

– Да мы жгли уже, нормально… И потом, тут же люди живут.

– Где, здесь?!.

– Ну, не в этой квартире, а вообще. Бездомные. Конечно живут. Спят тут. Готовят на костре, кипятят воду. Никогда не видел в окнах свет?

– Я… Нет, я тут не катаюсь. – И правда, тут асфальт плохой, мимо этого дома я почти никогда не езжу.

– А, ты же не ходишь пешком, – добродушно поддел меня Миша.

– Я думал, вы тут ищете что. Ну, собираете.

– Нет, – объяснил Яша, – ну как, собираем, конечно. Но не вещи. Память. Понимаешь, жутко как. Люди здесь жили всю жизнь. И ничего, ничего от этой жизни не осталось…

Миша потянул отошедший кусок обоев. Газета с другой стороны, обои поклеены на газету. "Теперь в этих типографиях трудоёмкость работ снизилась вдвое, значительно уменьшился брак, вызываемый, в частности, ручной перевозкой книг по цехам. Советский читатель получает больше книг, лучше, добротнее оформленных. Конструкторская мысль работает над дальнейшей механизацией полиграфических процессов".

– Давай всё же костёрик, повеселее будет, – сказал Яша.

Мы собрали какие-то щепки, бумажки и запалили маленький огонёк. Откуда у них зажигалка, неужели курят? Никогда бы не подумал.

Постоянно подкладывали какие-то бумаги, кусок обоев, потом деревяшка небольшая занялась, и мы просто сидели и смотрели, как она горит.

– А чего ты так, налысо? – спросил я наконец.

– Захотелось, – ответил Яша. Спокойно так.

А потом добавил:

– Захотелось изменить жизнь. Многое. Против течения поплыть. А то течение, знаешь… Мало ли куда унесёт. Хочу сам.

– Ого.

– Он музыкалку бросил, – сказал Миша.

– Правда, что ли?!.

– Ну да. Хватит музыки, – сказал Яша.

– Полгода осталось до диплома, – тихо сказал Миша. Яша дёрнулся. Я понял, что они обсуждали это миллион раз, и он больше не хочет.

– А родители что?

– Мама? Нормально, – пожал плечами Яша. Про папу я не решился спрашивать. И вообще засомневался: есть ли он?

– Ничего не нормально, – ещё тише сказал Миша.

– Но это моя жизнь. Ты-то понимаешь?!.

– Да, – кивнул Миша. – Я, конечно, понимаю.

Я вдруг увидел, какие они разные. Дело даже не в волосах. И не в родинках, у Яши они. Как у актёра Де Ниро. А у Миши нет. Но у Миши лицо мягче, а у Яшки злее, острее. Совсем разные.

– Понимаешь, Игнат. Музыкантом я не буду. А играть уже умею, мне хватит. Зачем диплом? Музыкой пусть те занимаются, кому без неё не жить. У кого талант. Этот вон пусть играет, – он кивнул на Мишу.

– Какой там талант, – пожал плечами Миша.

– Сам знаешь, нечего кокетничать. А я…

Он молчал. Полено почти догорело, и он принёс какую-то рамку из другой комнаты. Щёлкнул на телефон и сунул в огонь. Сначала она не хотела гореть, дым какой-то вонючий шёл, а потом пошло.

– Понимаешь, Игнат. Не все живут так… Так легко и весело, как мы.

– Как мы?

Ну, да. Я и сам знаю, чего он. Псих какой-то. Я знаю, что мы живём очень даже, на роликах катаемся, а есть люди, у которых еды нет. Или даже воды.

– В этой стране, – сказал Яша, – можно быть только юристом.

Вот тебе раз.

– Почему это?

– Я решил. Поэтому музыку бросил – некогда. Надо готовиться на юрфак. Я хочу быть адвокатом.

– Думаешь, заработаешь этим?

Ну правда. Какой в этом ещё может быть интерес?

– Да. Я буду крутым адвокатом. Дорогим. Заработаю много.

Вот бы не подумал, что Яшка такой меркантильный.

– Чтобы была возможность… Заниматься делами тех, кому нечем платить. Кто не виноват. Понимаешь?

Я пока не очень понял. Яшка вскочил на ноги, зашагал вокруг нас.

– Постоянно! Постоянно людям нужен адвокат! Без конца, только и слышишь… Адвокат, адвокат! Нужен юрист, спасите!

Где вот он это слышит, телевизора, что ли, насмотрелся?

– Мама у нас журналист, – объяснил Миша. – Много чего… Прямо жуткого происходит. Понимаешь? И она приходит домой и плачет, плачет. Что сделать ничего нельзя. И адвоката никогда нет. Но это… С системой очень трудно бороться. Практически невозможно.

– Возможно, – резко сказал Яша.

Я будто попал в фантастический фильм. "Матрица". Какая ещё система?.. Но не спросишь же – они думают, я понимаю… Мама тоже так говорит: в этой стране…

– Понимаешь, Игнат. Часто осуждают людей, которые не виноваты. Просто так удобнее: нашли дурака и навешали на него всё. Или кто кому мешает. Подставить любого можно. Ещё, знаешь, кардинал Ришелье говорил: пусть самый честный человек напишет шесть строчек, и я в этих строках найду то, за что его можно повесить.

– Какой-то ужас. Но Ришелье… Это же не наша страна?

– Да. Весь мир немного двигается с тех пор. И мы… И мы тоже, но нам надо догонять.

Мишка добавил:

– И, конечно, двигать мир будешь ты, да?

– Ну а кто, – сказал Яшка.

Я себя чувствовал младенцем рядом с ними. Будто бегаешь, бегаешь себе по дорогам. А потом видишь открытый люк. И понимаешь, что там, под землёй, под дорогами этими… Такой скрытый мир. Тёмный.

– Значит, ты будешь такой Робин Гуд? – спросил я. – Зарабатывать на богатых и защищать бедных?

– Ну да. Ну, и Робин Гуд. Адвокат – это защитник, понимаешь?.. Кто ещё…

– Яшка – идеалист, – плюнул Миша. – Против лома, думает, есть приём… Тебя убьют, – вдруг сказал он.

– И ты сыграешь на моих похоронах.

– Чего тебе? Шопена? Или повеселее хочешь?

…Вот дураки. Чем шутят.

* * *

Совсем стемнело, и мы пошли домой. Свети не свети фонариком, а всё же я чуть не полетел на лестнице, споткнулся о какой-то хлам.

А Мишка вдруг зашёл в ту квартиру, где пианино. И заиграл. И я понял, о чём Яшка говорил. Да, этот Миша настоящий музыкант, не игрушки.

У меня в голове всё ещё звучала эта музыка, печальная, но не безнадёжная.

И Миша сказал:

– Весь этот мир без музыки превратится… чёрт знает во что. Антиутопии всякие знаешь? Высокотехнологичные цивилизации без… Без людей. Без тех, кого мы привыкли называть людьми. Понимаешь, нет?

Я кивнул.

– Без музыки и без искусства вообще человек не может. Это единственное, что удерживает его. На самом краю.

Яша и Миша Левины, спасатели этого мира.

А я – кто я? Просто катаюсь.

Мне ужасно не хотелось от них уходить; казалось, такого разговора больше не будет. Они будто великаны рядом со мной. Хотелось бы… Ну, не дружить, конечно. Они только вдвоём, им никто не нужен. Но хотя бы говорить иногда.

Разве я могу быть интересен таким?.. Зачем они меня с собой позвали?

Какие они разные.

Надо же, мне всегда казалось, что я не тормоз, что я всегда впереди всех, а все остальные не догоняют меня. А вот – братья Левины. Сильно впереди, не догонишь.

profilib.net


Смотрите также